Создай анкету
или
войди через социальную сеть

Коэльо Пауло Одиннадцать минут Часть 2.

Марии исполнилось девятнадцать, она окончила школу, устроилась продавщицей в магазин, торговавший тканями, где в нее влюбился хозяин, —но девушка к этому времени уже в совершенстве владела искусством использовать мужчин. Она ни разу не позволила ему никаких вольностей —не дала ни обнять, ни прижать, — но постоянно дразнила его и разжигала, зная силу своей красоты.

А что это такое —- «сила красоты»? И как живется на свете некрасивым женщинам? У Марии было несколько подруг, которых никто не замечал на вечеринках, которых никто не спрашивал: «Как дела?» Невероятно, но факт — эти дурнушки несравненно меньше ценили перепадавшие им крохи любви, молча страдали, когда оказывались отвергнутыми, и старались смотреть в будущее, находя что-то еще помимо необходимости краситься и наряжаться, чтобы кому-то там понравиться. Они были куда более независимы и жили в ладу с самими собой, хотя, на взгляд Марии, мир должен был им казаться совершенно невыносимым.

Ну а она вполне сознавала, насколько хороша. И хотя советы матери она обычно забывала, один, по крайней мере, прочно засел у нее в голове: «Красота, доченька, — не вечна». И потому она продолжала играть с хозяином в кошки-мышки, не отталкивая его окончательно, но и не давая слишком уж приблизиться, так что игры эти принесли ей значительную прибавку к жалованью (она ведь не знала, сколько времени удастся ей держать его в ожидании того дня, когда ему удастся затащить ее в постель), и это — не считая сверхурочных (в конце концов, хозяину приятно, когда она —рядом, к тому же он опасался, что она выйдет как-нибудь вечерком да и встретит большую чистую любовь). Она проработала двадцать четыре месяца кряду, дала денег родителям и вот наконец исполнила свое давнее намерение. Мария скопила достаточно, чтобы провести неделю в городе своей вожделенной мечты — Рио-де-Жанейро, визитная карточка страны, место, где живут знаменитости и звезды!

Хозяин предложил поехать с нею, пообещал взять на себя все расходы, но Мария выкрутилась —наврала, что мать поставила ей единственное и непременное условие: если уж она отправляется в одно из самых опасных в мире мест, то ночевать должна будет непременно у своего Двоюродного брата, мастера восточных единоборств.

— Да и потом, на кого же вы оставите магазин? У вас ведь нет человека, которому бы вы доверяли.

— Говори мне «ты», — сказал он, и в глазах у него Мария увидела такой уже знакомый ей огонек страсти.

Её это удивило — ей-то казалось, что у него на уме только секс. Но глаза его говорили иное: «Я могу дать тебе и дом, и семью, и деньги для твоих родителей». Что ж, она решила подкинуть в костер еще хворосту, чтоб огонь разгорелся поярче.

И сказала, что будет очень скучать без любимой работы и в разлуке с теми, к кому успела так сильно привязаться (она специально выразилась так расплывчато: пусть-ка он помучается, пытаясь отгадать, входит ли он в число «тех»), и пообещала, что будет соблюдать всяческую осторожность, чтоб не лишиться ни бумажника, ни чести. Но на самом деле ей просто хотелось, чтобы никто — ни один человек на свете! — не испортил ей первую неделю полнейшей свободы. Она будет делать все, что придет в голову, — купаться в океане, разговаривать с незнакомыми, разглядывать витрины дорогих магазинов и внутренне готовиться к тому, что появится прекрасный принц и увезет ее с собой навсегда.

— Да и что такое, в конце концов, одна неделя?! — спросила она с обольстительной улыбкой. — Пролетит — и не заметишь. Скоро я вернусь и приступлю к своим обязанностям.

Безутешный хозяин еще немного поспорил, а потом сдался, ибо он к этому времени, никому ничего не говоря, для себя уже решил твердо: когда Мария вернется, он предложит ей руку и сердце. Ему не хотелось выглядеть в ее глазах чересчур настырным и тем испортить все дело.



Двое суток в автобусе — и вот Мария уже в третьеразрядном отельчике на Копакабане (о, Копакабана! о, это море, о, это небо!..). Даже не стала распаковывать чемоданы, а только вытащила купленный перед отъездом бикини, надела его и, хоть небо было затянуто облаками, побежала на пляж. Взглянула на море, почувствовала страх, но, умирая от стыда, все же вошла в воду.

На пляже никто не заметил, что произошла первая встреча этой девушки с океаном, с царицей вод Йеман-жой, с морскими течениями, с пеной волн, а стало быть — и с лежащим по ту сторону Атлантики африканским побережьем со всеми его львами. Когда же она вышла из воды, ее тотчас атаковали трое: какая-то женщина попыталась продать ей сэндвич «из натуральных продуктов», чернокожий красавец предложил, если, конечно, она свободна сегодня, прогуляться вечерком, а еще какой-то господин, ни слова не говоривший по-португальски, знаками пригласил ее выпить с ним кокосового молока.

Мария купила сэндвич, постеснявшись сказать «нет», но беседы с двумя другими не поддержала. С каждой минутой ей становилось все тяжелей на сердце: зачем, если она могла делать все, что ей заблагорассудится, зачем она так постыдно повела себя? Поскольку подходящего объяснения не нашлось, она, одинаково удивленная и собственной смелостью, и неожиданно холодной для середины лета водой, решила сесть да подождать, пока из-за туч выглянет солнце.

Господин, не говоривший по-португальски, немедленно возник поблизости, держа в руках кокос, который ей и предложил. Мария, радуясь, что с ним не надо разговаривать, предложение приняла, выпила молока и улыбнулась, а тот улыбнулся в ответ. Сколько-то минут прошло в таком приятном и безмолвном общении — ты мне улыбку, я тебе — две, но вот иностранец достал из сумки словарик в красном переплете и с жутким акцентом произнес: «Красивая». Мария снова улыбнулась: она, конечно, ждет встречи с волшебным принцем, но принц этот должен говорить на ее языке и быть чуточку помоложе.

Листая словарик, чужестранец проявил настойчивость:

— Ужинать сегодня?

И тотчас добавил:

- Швейцария

И потом еще два слова, которые, на каком языке их ни произноси, звучат райской музыкой:

— Работа! Доллар!

Ресторан под названием «Швейцария» был Марии неизвестен, но она подумала: да Неужто все делается само собой, а мечты сбываются так стремительно?! Нет, благоразумней будет отказаться: большое спасибо, но сегодня я занята, а покупать доллары мне нет необходимости.

Иностранец, который ни слова не понял из ее ответа, был близок к отчаянию и после долгой череды улыбок на несколько минут оставил ее и вернулся с переводчиком. С его помощью он объяснил, что приехал из Швейцарии (это вовсе даже не ресторан, а страна такая) и что желал бы с нею сегодня отужинать, поскольку имеет сделать ей деловое предложение — относительно трудоустройства. Переводчик, отрекомендовавшийся помощником иностранца и охранником отеля, в котором тот остановился, добавил от себя:

— Я бы на твоем месте согласился. Этот дядя -— знаменитый импрессарио, он ищет одаренных девушек для работы в Европе. Если хочешь, познакомлю тебя кое с кем из тех, кто приняли его предложение, а теперь разбогатели, удачно вышли замуж, и детям их теперь не грозят безработица или смерть.

И, желая произвести на Марию впечатление, блеснул своей осведомленностью:

— Помимо прочего, в Швейцарии делают замечательные часы и шоколад.

Артистический опыт Марии ограничивался исполнением роли разносчицы воды — молча выходившей на сцену и так же безмолвно ее покидавшей — в пьеске о Страстях Христовых, которую префектура из года в год ставила на Святой неделе. В автобусе выспаться ей не Удалось, однако она была взбудоражена морем, утомлена сэндвичами из натуральных и не совсем натуральных продуктов, растеряна тем, что никого в этом городе не знает. Она и раньше попадала в ситуации, когда мужчина сулит золотые горы, а не дает ничего, так что знала: и эта История — всего лишь попытка привлечь ее внимание.

Но она не сомневалась, что этот шанс дает ей Пресвятая Дева, и была уверена в том, что ни одна секунда ее отпускной недели не должна пропасть даром, а кроме того знала: поужинает в хорошем ресторане — значит, будет что рассказать по возвращении. По всему по этому она решила принять приглашение —с тем условием, что и переводчик тоже пойдет, ибо уже устала улыбаться и делать вид, что понимает, о чем говорит иностранец.

Дело было за малым — Марии не в чем было идти в ресторан. Препятствие казалось неодолимым —женщина скорее признается, что муж ей изменяет, чем в отсутствии подходящего туалета. Но Мария, рассудив, что людей этих она не знает и никогда больше не увидит, решила, что терять ей нечего:

— Я только что приехала с Северо-Востока, у меня платья нет.

Иностранец через переводчика попросил ее ни о чем не беспокоиться и дал адрес своего отеля. В тот же день, ближе к вечеру, она получила платье, какого в жизни своей не видала, а в придачу — пару туфель, которые стоили столько, сколько Мария зарабатывала за год.



И она почувствовала, что делает первые шаги по дороге, которая грезилась ей в бразильских сертанах, где прошли ее детство и ранняя юность, где года не проходит без засухи, где юношам некуда податься, где стоит ее городок — бедный, но честный, — где жизнь не бьет ключом, а течет вялой струйкой, и один день неотличимо схож с другим. А теперь она станет принцессой Вселенной! Иностранец предложил ей работу, доллары, пару баснословно дорогих туфель и платье из волшебной сказки! Оставалось подкраситься, и тут на помощь пришла девушка-портье из захудалого отеля, где Мария остановилась: выручила, да вдобавок предупредила, что не все иностранцы — порядочные люди, как не все жители Рио-де-Жанейро —бандиты.

Мария это предупреждение пропустила мимо ушей, облачилась в это с неба упавшее платье и, сокрушаясь, что не прихватила из дому фотоаппарат, дабы запечатлеть себя на память, вертелась перед зеркалом несколько часов — до тех пор, пока не поняла, что опаздывает на встречу. Выскочила опрометью — этакая Золушка на балу! — и помчалась в тот отель, где жил швейцарец.

Велико было ее удивление, когда переводчик с ходу объявил, что с ними не пойдет:

— Язык — дело десятое. Главное — чтоб ему было с тобой уютно.

- Какой же тут уют, если он не понимает, что я говорю?!

- И не надо. Это даже хорошо. Нужно, чтобы токи шли.

Мария не поняла, что это значит. У нее на родине люди, когда встречались, должны были спрашивать и отвечать, обмениваться какими-то словами. Но Маилсон — так звали переводчика-охранника — заверил ее, что в Рио и во всем остальном мире дело обстоит иначе.

- Ничего тебе не надо понимать. Твое дело — позаботиться о том, чтобы он хорошо себя чувствовал. Он бездетный вдовец, владелец кабаре, вот и ищет бразильянок, которые бы там выступали. Я сказал ему, что ты, как у нас говорят, «не по этому делу», но он уперся, сказал, что влюбился в тебя с первого взгляда, как только ты вышла из воды. И купальник твой ему понравился.

Он помолчал.

— Но я тебе дам добрый совет — если хочешь подцепить здесь кого-нибудь, купальник надо завести другой. Кроме этого швейцарца, он никому в Рио понравиться не может — очень уж старомодный. Таких давно не носят.

Мария сделала вид, будто не слышит.

—-- И еще я думаю, — продолжал Маилсон, — что он не просто так на тебя запал, как у нас говорят. Он уверен, что у тебя есть все данные для того, чтобы твой номер стал гвоздем программы. Ясное дело, он не видел, как ты танцуешь, не слышал, как поешь, но считает: это все — дело наживное. А вот красота — то, с чем надо родиться. Европейцы, они такие — приезжают сюда в полной уверенности, будто бразильянки в смысле темперамента все до единой — не женщины, а вулкан, и все умеют танцевать самбу. Если у него и вправду серьезные намерения, советую до того, как покинешь страну, заключить с ним контракт, и пусть заверит подпись в швейцарском консульстве. Завтра я буду на пляже у отеля: разыщи меня, если будет что неясно.

Швейцарец с улыбкой взял Марию за руку и показал на стоявшее в ожидании такси.

— Ну а если у него — или у тебя — возникнут другие планы, помни, что за ночь здесь берут триста долларов. На меньшее не соглашайся.



Прежде чем Мария успела ответить, они уже сидели в такси, а швейцарец повторял заранее выученные слова. Разговор был простой:

— Работать? Доллары? Бразильская звезда?

А Мария тем временем вспоминала последние слова переводчика — триста долларов за ночь! Это целое состояние! И не надо страдать из-за любви — она ведь может соблазнить его, как соблазнила хозяина магазина, выйти за него замуж, завести ребенка, обеспечить сносную жизнь родителям. Что ей терять? Швейцарец уже стар, долго не протянет, а она останется богатой вдовой — Марии казалось, что в Швейцарии денег много, а женщин — мало.

Ужин проходил в молчании — улыбка, улыбка в ответ — и Мария стала постепенно понимать, что такое «ток пошел», а ее спутник показал ей альбом с надписями на неведомом ей языке и фотографиями женщин в бикини (действительно, не чета ее купальнику —красивей и откровенней), вырезки из газет, яркие крикливые афиши и буклеты, где мелькало единственное знакомое слово — «Бразилия». Мария много пила, боясь, что вот-вот последует то самое предложение (хотя ей в жизни еще такого не предлагали, но триста долларов на дороге не валяются, а от выпитого все становилось как-то проще, особенно если вспомнить, что никого из ее родного городка поблизости нет). Однако швейцарец вел себя как настоящий джентльмен —даже пододвигал стул, когда она садилась. Наконец она сказала, что очень устала, и назначила ему свиданье назавтра, на пляже (ткнуть пальцем в цифру на циферблате часов, сделать волнообразное движение и медленно повторить несколько раз «завтра»).

Он вроде бы понял, тоже посмотрел на свои часы (наверняка швейцарские) и кивнул.

Спала она плохо. А когда все же удалось задремать, приснилось, будто все, что было, — было сном. Но проснувшись, поняла —нет, не сон: в скромном номере на спинке стула висело платье, под стулом стояли туфли, в условленный час на пляж должен был прийти швейцарец.



Запись в дневнике Марии, сделанная в день знакомства со швейцарцем:

Все мне подсказывает, что я готова совершить ошибку, но не ошибается тот, кто ничего не делает. Чего хочет от меня мир? Чтобы я не рисковала? Чтобы вернулась туда, откуда пришла, и не осмелилась сказать жизни «да»?



В одиннадцать лет, в тот день, когда мальчик спросил, нет ли у меня лишней ручки, я совершила ошибку. Именно тогда я поняла, что жизнь не всегда дает вторую попытку и что подарки, которые иногда она тебе преподносит, лучше принимать. Да, я рискую, но не больше, чем решившись сесть в автобус, привезший меня в Рио, —ведь он мог попасть в аварию. Если я должна хранить верность кому-то или чему-то, то в первую очередь —самой себе. Если ищу любви истинной и большой, то сначала надо устать от мелких чувств, случайных романов. Мой ничтожный опыт учит меня: никто не владеет ничем, все на свете призрачно и зыбко — и это касается и материальных благ, и духовных ценностей. Человек, которому случалось терять то, что, как ему казалось, будет принадлежать ему вечно (а со мной такое бывало часто), в конце концов усваивает, что ему не принадлежит ничего.



А если мне ничего не принадлежит, я не могу тратить свое время на заботы о том, что не мое; лучше жить так, словно сегодня —первый (или последний) день твоей жизни.



***



На следующий день, в присутствии Маилсона, переводчика-телохранителя, который теперь называл себя еще и ее импрессарио, Мария сказала, что принимает предложение — если получит документ, заверенный в консульстве. Швейцарец, для которого такое условие было, по всей видимости, не в новинку, ответил, что и сам этого хочет, поскольку для работы в его стране нужна официальная бумага, где черным по белому было бы написано —никто, кроме нее, не сможет делать то, что собирается делать она. Достать такой документ нетрудно — у швейцарских женщин нет призвания к самбе. Они отправились в центр города, и Маилсон потребовал комиссионные — 30 процентов от полученных Марией 500 долларов.

— Сейчас идет неделя выплат. Одна неделя, понимаешь? Ты будешь получать 500 долларов в неделю, но уже без вычетов, потому что я беру деньги только с первой выплаты.

До этой минуты предстоящее путешествие, сама мысль о том, чтобы куда-то уехать, — все казалось нереальным, чем-то вроде мечты, а мечта —штука очень Удобная, потому что мы вовсе не обязаны осуществлять то, о чем мечтаем. Мы избавлены от риска, от горечи неудач, от тяжких минут, а состарившись, всегда можем обвинить кого-нибудь —родителей ли (это бывает чаще всего), супругов, детей — в том, что не добились желаемого.

И вот возникает шанс, на который мы так надеялись, но лучше бы он не возникал! Как сможет она достойно ответить на вызов жизни, ей неведомой, как сумеет избежать опасностей, о которых даже не подозревает? Как оставит все, к чему так привыкла? Почему Пречистая Дева простерла свою щедрость уж так далеко?

Мария утешала себя тем, что в любую минуту сможет отказаться от этой затеи, обратить все дело в шутку, заявить, что не несет никаких обязательств, — дескать, просто хотела новых впечатлений, чтобы, вернувшись домой, было что рассказать. В конце концов, живет она за тысячу километров отсюда, в бумажнике у нее — 350 долларов, и, если завтра она решит собрать чемоданы и сбежать домой, ее никогда не найдут.



Вечером того дня, когда они ходили в консульство, Марии захотелось пройтись одной по берегу моря, разглядывая детей, волейболистов, нищих, пьяниц, продавцов кустарных поделок (типично бразильских сувениров, изготовленных, правда, в Китае), тех, кто бегал трусцой или занимался гимнастикой в чаянии отогнать старость, иностранных туристок, мамаш, пестующих своих чад, пенсионеров, играющих в карты. Вот она приехала в Рио-де-Жанейро, побывала в ресторане самого наипервейшего разряда, в швейцарском консульстве, познакомилась с иностранцем, с его переводчиком, получила в подарок платье и туфли, которые в ее городке никому — никому решительно — были не по карману.

А что теперь?

Она глядела на линию горизонта, за которым скрывался противоположный берег моря; учебник географии утверждал, что, если двигаться по прямой, окажешься прямо в Африке, где львы и гориллы. А если отклониться немного к северу, попадешь в волшебное царство под названием Европа, где стоят Эйфелева башня, и башня Пизанская, и Диснейленд. Что она теряет? Как и всякая бразильянка, она научилась танцевать самбу раньше, чем выговаривать слово «мама»; не понравится —- всегда можно вернуться. Тем более что она уже усвоила — подвернувшуюся возможность надо использовать.

Слишком уж часто говорила она «нет» в тех случаях, когда хотела бы сказать «да». Слишком твердо решалась испытать лишь то, что можно будет взять под контроль, — вот хоть ее романы, к примеру. Теперь она стояла перед неизведанным —таким же неведомым, каким было это море для тех, кто впервые отправлялся по нему в плаванье: это она помнила по школьным урокам истории. Конечно, можно сказать «нет» и на этот раз, но не будет ли она до конца дней корить себя, как после той истории с мальчиком, спросившим, нет ли у нее лишней Ручки, и исчезнувшим вместе с первой любовью? Можно сказать «нет», но почему бы не попробовать на этот раз сказать «да»?!

По одной простой причине: она —девушка из глухой провинции, она ничего в жизни не видела и не знала, и за душой у нее не было ничего, кроме средней — более чем средней — школы, могучей культуры телесериалов и убежденности в своей красоте. Этого явно недостаточно, чтобы смотреть жизни в лицо.

Она видела, как несколько человек, смеясь, смотрят на волны, а войти в море боятся. Всего два дня назад и она была такой же, как они, а теперь ничего не боится, бросается в воду, когда захочет, словно родилась в здешнем краю. Может быть, и в Европе произойдет то же самое?

Она произнесла про себя молитву, снова прося у Пречистой совета, и через минуту решимость окрепла в ней — она почувствовала себя под защитой. Да, всегда можно вернуться, но не всегда выпадает шанс уехать так далеко. Стоит рискнуть, если на одной чаше весов — мечта (особенно если швейцарец не передумает), а на другой —двое суток обратного пути в автобусе без кондиционера.

Мария так воодушевилась, что, когда он снова пригласил ее поужинать, попыталась придать себе томно-чувственный вид и даже взяла его за руку, которую швейцарец тотчас отдернул. И вот тогда — со смешанным чувством страха и облегчения — она поняла, что дело затевается серьезное.

— Звезда самбы! — сказал он. — Красивая звезда бразильской самбы! Ехать — через неделя!

Все было чудом, но это «через неделю» выходило уже за все мыслимые рамки постижения. Мария объяснила, что не может принять такое решение, не посоветовавшись с родителями. Тогда швейцарец сунул ей под нос копию подписанного ею документа, и тут она испугалась по-настоящему.

— Контракт!

Хоть она и решила для себя, что поедет, но сочла нужным все же посоветоваться с Маилсоном — даром, что ли, он стал называть себя ее импрессарио? Совсем даже не даром, а за неплохие деньги.

Но Маилсону в это время было не до нее — он был занят тем, что старался соблазнить немецкую туристку, которая только что поселилась в отеле и загорала топ-лесс, поскольку была совершенно убеждена, что в Бразилии царят самые свободные нравы (и не замечала, что на пляже она одна ходит, выставив голые груди на всеобщее обозрение, отчего всем остальным слегка не по себе). С трудом удалось привлечь его внимание к тому, что говорила Мария.

— Ну а если я передумаю? — допытывалась она.

- Я не знаю, что там в контракте, но думаю, швейцарец притянет тебя к суду.

- Да он в жизни меня не разыщет!

- Тоже верно. В таком случае, не беспокойся.

Однако беспокоиться начал швейцарец, уже заплативший ей 500 долларов и потратившийся на платье, на туфли, на два ужина в ресторане и на оформление контракта в консульстве. И когда Мария опять стала настаивать, что должна поговорить с родителями, он решил купить два билета на самолет и лететь вместе с нею в ее городок — с тем чтобы за 48 часов все уладить, а через неделю, как и было задумано, — вернуться в Европу. Опять были улыбки и улыбки в ответ, но Мария начала понимать, что речь идет о документе, а с документами, так же как с обольщением и с чувствами, шутки плохи.



Весь городок впал в горделивое ошеломление, когда его дочь — красавица Мария — вернулась из Рио в сопровождении иностранца, который приглашал ее в Европу, чтобы сделать звездой. Об этом узнали все соседи — ближние и дальние, —а все одноклассницы задавали только один вопрос: «Как это у тебя вышло?»

— Повезло, — отвечала Мария.

Но подруги продолжали допытываться, со всякой ли, кто приезжает в Рио, случается подобное, потому что это было очень похоже на эпизод «мыльной оперы». Мария не говорила ни «да», ни «нет», чтобы придать особую ценность обретенному ею опыту и показать девчонкам, что она — человек особый.

У нее дома швейцарец снова достал свой альбом и буклет и контракт, а Мария тем временем объясняла, что у нее теперь есть свой импрессарио, и она желает сделать артистическую карьеру. Мать, мельком глянув на те крошечные бикини, в которых были запечатлены девушки на фотографиях, тотчас отдала альбом и ни о чем не пожелала спрашивать. Ей было важно только, чтобы ее дочь была счастлива и богата или несчастлива — но все равно богата.

- Как его имя? — Роже.

- По-нашему выходит Рожерио! Моего двоюродного брата так звали.

Швейцарец улыбнулся, захлопал в ладоши, так что всем стало ясно — смысл вопроса он уловил. Отец сказал Марии:

- Да он вроде бы мой ровесник.

Но мать попросила его не вмешиваться, не мешать счастью дочери. Как и все портнихи, она много разговаривала с клиентками и приобрела большие познания в вопросах любви и супружеской жизни, а потому посоветовала:

- Знаешь, что я тебе скажу, доченька: лучше несчастливая жизнь замужем за богатым, чем, как говорится, рай в шалаше. Не бывает в шалаше рая. А там, куда ты отправляешься, у тебя больше шансов стать если не счастливой, так богатой. А не выгорит дело — сядешь в автобус да прикатишь домой.

Мария, хоть и выросла в захолустье, но все же была поумней, чем представлялось матери или будущему мужу:

— Мама, из Европы в Бразилию автобусы не ходят, — сказала она для того лишь, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. — И потом, я же не мужа себе ищу, а собираюсь стать артисткой.

Мать поглядела на нее едва ли не с отчаянием:

— Если «туда» доедешь, то и «обратно» доберешься. Артисткой хорошо быть, пока девушка совсем еще молоденькая, пока красота ее при ней. Это лет до тридцати. А потому не теряйся, найди себе честного и порядочного человека, да чтоб любил тебя, и выходи за него замуж. И о любви особенно не заботься — я поначалу совсем не любила твоего отца, но за деньги все на свете купишь —в том числе и настоящую любовь. А ведь твой отец совсем даже не богач.

Да, это был совет не подруги, а матери. И 48 часов спустя снова уже была Мария в Рио, хотя перед отъездом успела зайти — одна, разумеется, — в тот магазин, где работала до своего отпуска, и попросить расчет.

— Слышал, слышал, что знаменитый французский импрессарио решил взять тебя в Париж, — сказал ей хозяин. — Удерживать тебя и отговаривать не стану, ищи свое счастье, просто хочу тебе кое-что сказать перед разлукой.

Он достал из кармана ладанку на шнурке.

— Это —г чудотворная ладанка Приснодевы Благодатной. В Париже есть собор, выстроенный в ее честь, так что в случае чего можно туда сходить и попросить у Нее защиты. Видишь, что тут написано?

И Мария заметила, что вокруг образа Девы выведены слова: «Мария, без греха зачавшая, молись за нас и прими нас под Свой покров. Аминь».

— Слова эти повторяй хотя бы раз в день. И... — он заколебался, но было уже поздно, — ...и если когда-нибудь надумаешь вернуться, знай — я жду тебя. Я упустил возможность сказать тебе одну простую вещь: «Я люблю тебя». Может быть, уже поздно, но все-таки мне хочется, чтобы ты знала об этом.

Что значит «упустить возможность» Мария узнала рано. А слов «Я люблю тебя» она к своим двадцати двум годам наслушалась предостаточно, причем ей стало казаться, что слова эти совершенно лишены смысла — ведь ничего серьезного, глубокого, прочного и длительного они не приносили. И она поблагодарила хозяина, спрятала эти слова куда-то в подсознание (никогда ведь не знаешь, какие каверзы подстроит нам жизнь, а помнить, что в чрезвычайных обстоятельствах есть куда броситься, — приятно), одарила его целомудренным поцелуем в щечку и ушла не оглядываясь.



Вернулись в Рио, всего за один день выправили ей паспорт («Бразилия и вправду сильно изменилась», — сказал по этому поводу Роже, использовав два-три португальских слова и несколько иностранных, которые Мария перевела как: «А раньше сколько с этим было мороки!»). Вскоре с помощью импрессарио-охранника-переводчика Маилсона было приобретено и все недостающее: одежда, обувь, косметика — словом, все, о чем такая женщина, как Мария, могла только мечтать. Накануне отлета Роже сводил ее в кабаре и обрадовался, узнав, кто из танцовщиц понравился ей больше всего, — Мария, обнаружив хороший вкус, отдала предпочтение настоящей звезде, выступавшей в кабаре «Колоньи», смуглой красотке со светлыми глазами и волосами цвета крыла грауны (есть в Бразилии такая птица, с оперением которой местные писатели любят сравнивать иссиня-черные волосы). Виза с разрешением на работу была получена в консульстве, чемоданы уложены, и на следующий день они отправились в страну, славящуюся часами, шоколадом и сырами, причем Мария была твердо намерена обольстить своего швейцарца — в конце концов, он не так уж и стар, совсем не уродлив и явно не беден. Что еще нужно?



***



Мария была измучена долгим перелетом, но дело было не только в усталости: она еще в аэропорту почувствовала, как сердце щемит от страха: ведь она — в полной власти этого человека, не знает ни страны, ни языка, а тут так холодно... А Роже менялся прямо на глазах: он явно не стремился ей понравиться, и хоть и раньше никогда не пытался поцеловать ее или взять за грудь, но теперь всем своим видом демонстрировал полное отчуждение. Он отвез ее в маленький отель и познакомил с соотечественницей —молодой и печальной женщиной по имени Вивиан, которой и поручил подготовить Марию к работе.

Вивиан бесцеремонно смерила ее неласковым взглядом, хотя могла бы и потеплее отнестись к землячке, впервые оказавшейся за границей. И, не тратя времени на расспросы о самочувствии, перешла прямо к делу:

- Иллюзий не строй. Каждый раз, как кто-нибудь из его танцовщиц выходит замуж —- а происходит это Довольно часто, — Роже отправляется в Бразилию. Он знает, чего хочет, да и ты, я думаю, тоже. И сюда приехала за чем-то одним из трех — либо за новыми впечатлениями, либо за деньгами, либо мужа искать.

Как она догадалась? Неужели все на свете хотят одного и того же? Или Вивиан умеет читать мысли?

— Все, кто попадает сюда, ищут это, —продолжала Вивиан, и Мария окончательно убедилась в том, что да, умеет. — Что касается впечатлений, то здесь слишком холодно, да и денег на путешествия не хватит. Насчет денег. Чтобы заработать на обратный билет и возместить расходы на стол и кров, тебе придется вкалывать целый год.

— Но...

— Знаю, знаю — вы так не договаривались. А на самом деле, ты, как и все остальные, просто-напросто забыла спросить об этом. Была бы ты поосмотрительней, прочла бы контракт повнимательней — знала бы поточней, куда попала. Дело в том, что швейцарцы не лгут, а просто о многом умалчивают.

Мария почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног.

— Ну и, наконец, последнее. Муж. Каждое замужество — это ощутимый удар по финансам Роже, а потому он костьми ляжет, чтобы не допустить его: нам запрещено даже разговаривать с клиентами. Чтобы познакомиться с кем-нибудь, тебе придется сильно рисковать. У нас это не получится. У нас обстановка такая... семейная, что ли. Это тебе не Бернская улица.

Бернская улица?

— К нам приходят супружеские пары, ну и туристы — их обычно немного, — а те, кто ищут себе подругу,

отправляются куда-нибудь еще. Научись танцевать. Если научишься еще и петь, тебе будут больше платить. А завидовать — еще больше. Так что, даже если у тебя лучшее сопрано во всей Бразилии, лучше забудь о нем и петь не пытайся. И главное — не увлекайся телефонными разговорами. Прозвонишь все, что заработаешь, а зарабатывать ты будешь очень немного.

— Он обещал мне пятьсот долларов в неделю!

—- Ладно, сама увидишь.



Запись в дневнике Марии, сделанная через полторы недели после прилета в Швейцарию:



Была в кабаре, познакомилась с «хореографом». Он родом из страны под названием Марокко, никогда в жизни не бывал в Бразилии, однако заставлял меня без кони,а повторять па того, что он именует «самбой». Я даже не успела отдохнуть после долгого перелета, сразу, в первый же вечер пришлось улыбаться и танцевать. Кроме меня, работают еще пять девушек, ни одна не призналась, что счастлива, ни одна толком не понимает, зачем она здесь. Посетители пьют, аплодируют, шлют воздушные поцелуи, украдкой делают непристойные жесты, но дальше этого дело не идет.



Вчера мне заплатили жалованье —ровно десятую часть от оговоренной суммы, все остальное по условиям контракта ушло на авиабилет и гостиницу. Вивиан предсказывает, что так будет продолжаться около года —и в течение этого срока сбежать мне не удастся.



Да и надо ли? Я только что прилетела, я еще ничего здесь не знаю. И так ли уж трудно танцевать по вечерам семь дней в неделю? Раньше я делала это для собственного удовольствия, теперь буду делать ради денег и славы. Ноги меня пока не подводят, трудно только улыбаться целый вечер.



Передо мной выбор —стать жертвой этого мира или авантюристкой, которая ищет клад, Все зависит от того, как я сама буду смотреть на себя и свою жизнь.

***



Мария выбрала для себя второе. Надо искать спрятанные сокровища, а чувства отставить в сторону, не рыдать в подушку ночами напролет, забыть обо всем, что было и кем была прежде. Вскоре она убедилась, что обладает достаточной силой воли, чтобы притвориться, будто только что родилась и потому ни о ком не тоскует. Чувства могут и обождать, сейчас надо зарабатывать деньги, узнать чужую страну и вернуться домой победительницей.

Впрочем, все вокруг нее напоминало Бразилию вообще и ее родной городок — в частности: звучала португальская речь, девушки громогласно жаловались на мужчин, на тяжкий труд, опаздывали в казино, дерзили хозяину, и каждая считала себя первой в мире красавицей, каждая рассказывала истории о своем волшебном принце, а принцы эти, все как один, оказывались либо где-нибудь за тридевять земель, либо женаты, либо так бедны, что жили за счет своих возлюбленных. Обстановка была совсем не похожа на то, что она себе навоображала, разглядывая буклеты и афиши, а вот Вивиан определила ее точно — все по-семейному. Девушкам не разрешалось принимать приглашения посетителей или вступать с ними в интимные отношения, поскольку все они в соответствующих формулярах значились «исполнительницами самбы». Поймают за телефонным разговором -— вычтут жалованье за полмесяца. И Марию, которая представляла себе все это совсем иначе —гораздо живей и веселей, — стало постепенно охватывать гнетущее чувство тоски и уныния.

Первые недели она вообще редко покидала свой отель — а вернее, пансион — особенно, когда обнаружила, что здесь никто не понимает ее языка, даже если она ПРО-ИЗ-НО-СИТ каждую фразу по слогам. Очень ее удивило и то обстоятельство, что город, в котором она оказалась, носит два имени: местные называли его «Женева», а ее землячки — «Женебра».

И вот наконец после долгих томительных раздумий в четырех стенах своего маленького номера, где даже телевизора не было, сделала она два умозаключения:

а) она никогда не найдет то, что ищет, пока не сможет выразить то, что думает. А потому надо выучить местный язык;

б) поскольку все ее товарки стремятся к одному и тому же, надо стать другой.

Но как этого добиться, она пока себе не представляла.



Запись в дневнике Марии, сделанная через четыре недели после прилета в Женеву:

Мне кажется, прошла уже целая вечность, Я не понимаю ни слова из того, что говорят вокруг, и потому часами слушаю музыку по радио, разглядываю свой номер, вспоминаю Бразилию и нетерпеливо жду минуты, когда надо будет идти на работу, а когда работаю, нетерпеливо жду минуты, когда можно будет возвращаться домой. Иными словами, я живу не настоящим, а будущим.

Когда-нибудь, в этом самом будущем — должно быть, отдаленном — я смогу купить билет на самолет, вернуться в Бразилию, а там выйду замуж за владельца магазина тканей и буду слушать ехидные замечания подруг, которые никогда не рисковали сами, а потому только и могут, что радоваться неудачам других. Нет, этого не будет! Я лучше выброшусь из самолета над океаном!

Но поскольку окна в самолете не открываются (кстати, для меня это было неприятной неожиданностью — как жалко, что нельзя вдохнуть чистого воздуха поднебесья!), то умру я здесь. Но перед тем, как умереть, я еще поборюсь за жизнь. Если бы я не боялась заблудиться в незнакомом городе, то пошла бы куда глаза глядят.

***



На следующий же день, не откладывая, она записалась на дневные курсы французского языка, где увидела людей всех возрастов, рас и цветов кожи —мужчин в ярких одеждах, с многочисленными золотыми цепями и браслетами, женщин под неизменным покрывалом, детей, которым иностранный язык давался много легче, чем их родителям, — а ведь должно быть наоборот: взрослые-то накопили больше опыта. Мария гордилась тем, что все они знали про ее страну — карнавал, самба, футбол — и самого прославленного ее гражданина по имени Пеле, которого они упорно называли Пеле, несмотря на все старания Марии объяснить, что он ПелЕ! ПелЕ-Е-Е!!! — впрочем, потом она отказалась от идеи исправить им произношение, ибо ее и саму-то называли МариЯ, и что это за пристрастие такое у иностранцев коверкать имена и при этом считать, что правы?!

Днем для языковой практики она пошла погулять по этому городу с двумя названиями, обнаружила вкуснейший шоколад, сыр, какого никогда раньше не пробовала, огромный фонтан посреди озера, снег, по которому ни разу в жизни не ступала нога ее земляков, аистов, рестораны с каминами (она, правда, ни в одно такое заведение не заходила, но с улицы видела огонь, и от этого возникало приятное ощущение — как будто этот огонь согревал и душу). Сильно удивилась она, когда поняла, что вовсе не все вывески призывают покупать часы, есть еще и банки, хоть и непонятно, куда столько —жителей-то в этой стране мало. И еще заметила, что внутри этих самых банков почти никого и нет, но решила ни о чем не спрашивать.

После трех месяцев постоянного самоконтроля на работе взыграла и забурлила в ней ее бразильская кровь — недаром же все считают бразильянок самыми чувственными и сексуальными, — и Мария завела романчик с арабом, который тоже учил французский в одной группе с нею. Длилась эта связь три недели —до тех пор, пока однажды вечером Мария, махнув на все рукой, не решила съездить со своим возлюбленным в горы в окрестностях Женевы. А когда вернулась и пришла на следующий день в кабаре, ее позвали в кабинет Роже.

Она переступила порог — и тотчас была уволена, чтоб другим девушкам неповадно было. Роже чуть не в истерике кричал, что сбылись его худшие ожидания, что в очередной раз он убедился — на бразильянок нельзя положиться (отчего же нельзя? Очень даже можно). Не помогли ее объяснения — она, мол, очень плохо себя чувствовала, от перемены климата у нее поднялась температура. Швейцарец не внял и еще посетовал, что вот, мол, изволь-ка снова лететь в Бразилию искать ей замену и что лучше бы он набрал югославских танцовщиц, которые и красивей, и гораздо ответственней относятся к своим обязанностям.

Мария при всей своей молодости была далеко не глупа, а вдобавок ее арабский друг объяснил, что по суровым швейцарским законам о труде она может подать на Роже в суд за эксплуатацию, тем более что большая часть заработанных ею денег достается заведению.

И она вернулась в кабинет Роже и поговорила с ним на вполне приличном французском языке, употребив слово «адвокат», и, благодаря этому волшебному заклинанию, вышла оттуда, унося залп проклятий и пять тысяч долларов неустойки — деньги неслыханные. Теперь она могла сколько угодно встречаться со своим арабом, покупать подарки, сфотографироваться на снегу и вернуться домой с победой.

Первым делом она позвонила соседям и попросила передать родителям, что у нее все замечательно, она счастлива, перед ней открывается блестящее будущее, так что пусть не беспокоятся. Вслед за тем — поскольку номер в гостинице, снятый для нее Роже, следовало освободить незамедлительно — оставалось только отправиться к арабу, поклясться ему в вечной любви, принять его веру и выйти за него замуж, даже если придется теперь всегда носить на голове этот странный платок, ничего страшного: всем ведь известно, что арабы очень богаты, и этого достаточно.

Однако араб к этому времени был уже далеко — наверно, где-нибудь в своей Аравии, стране, Марии неведомой, так что она поблагодарила Пречистую Деву за то, что не пришлось изменять своей вере. Теперь, сносно объясняясь по-французски, обладая достаточной суммой, чтобы купить билет на самолет, карточкой, которая черным по белому удостоверяла, что она — «исполнительница самбы», видом на жительство —тоже вещь не последняя — и твердо памятуя, что на самый крайний случай остается у нее хозяин магазина тканей, решила Мария сделать то, что было ей, как она считала, вполне по силам. А именно — зарабатывать деньги своей красотой.

Еще в Бразилии прочла она книжку про одного пастуха по имени Сантьяго, который преодолевал множество препятствий, отыскивая свои сокровища, причем препятствия эти только помогали ему обрести желаемое. Но это же просто про нее! Теперь она была совершенно убеждена, что работу потеряла для того, чтобы найти свое истинное призвание — стать фотомоделью и манекенщицей.

Она сняла дешевую квартирку (даже без телевизора — надо было экономить, пока еще не загребает деньги лопатой) и уже на следующее утро начала ходить по агентствам и в каждом услышала одно и то же — надо, мол, оставить снимки, сделанные профессиональным фотографом. Но Мария, сообразив, что эти расходы —даже и не расходы, а вложение капитала и они должны окупиться, а осуществление мечты стоит дорого, большую часть денег ухнула на услуги замечательного фотографа, который говорил мало, а брал много. В студии у него стоял исполинских размеров шкаф, и Мария позировала в самых разнообразных, изысканных и весьма экстравагантных туалетах, а также —в бикини, при виде которого Маилсон — единственный ее знакомый в Рио, импрессарио, переводчик и охранник — лопнул бы от гордости за свою подопечную. Снимков она попросила напечатать побольше, приложила их к письму, где сообщала, как хорошо ей живется в Швейцарии, и отправила домой. Пусть думают, что она разбогатела, обзавелась всем на зависть роскошным гардеробом и скоро прославит свой тихий городок. Если все пойдет как задумано (а она уже прочла много книг о «позитивном мышлении» и ни единой секунды не сомневалась в победе), встречать ее на родине будут с духовым оркестром и убедят префекта назвать ее именем какую-нибудь площадь.

Купила мобильный телефон и несколько дней провела Б ожидании звонков с приглашениями на работу. Обедала она в китайских (то есть в самых дешевых) ресторанах, а чтобы убить время, зубрила, как сумасшедшая, спряжение французских глаголов.

Однако время все равно тянулось до ужаса медленно, а телефон молчал. К несказанному ее удивлению, когда она прогуливалась по берегу озера, никто на нее не обратил внимания, если не считать торговцев наркотиками, всегда сидевших на одном и том же месте — под мостом, который соединял красивый старинный парк с современной частью города. Мария даже засомневалась в своей красоте и сомневалась до тех пор, пока одна из ее бывших коллег, случайно встретившись с нею в кафе, не объяснила — дело тут не в ней, а в швейцарцах, которые никого не любят беспокоить, и в иностранцах, которые опасаются, что их арестуют за «сексуальные домогательства» — ответственность за это специально придумали для того, чтобы женщины во всем мире чувствовали себя никому не нужными.



Запись в дневнике Марии, сделанная в тот вечер, когда она потеряла мужество выходить из дому, жить и ждать, когда наконец зазвонит онемевший телефон:



Сегодня я проходила мимо парка с аттракционами. Я не могу тратить деньги впустую и потому принялась просто разглядывать посетителей. Долго простояла перед «русскими горками»: я видела, что люди ищут острых ощущений, но, когда все это приходит в движение, умирают со страху и кричат: «Остановите!»

Чего же им надо? Если они выбрали для себя приключение, разве не следует настроиться на то, чтобы идти до конца? Неужели они считают, что благоразумней будет пройти мимо этих крутых подъемов и отвесных спусков да сесть на карусель, которая крутится на одном месте?

Сейчас мне так одиноко, что я и думать не могу о любви, но необходимо убедить себя —все наладится, все будет хорошо, я устроюсь, и здесь я —потешу, что выбрала себе именно такую судьбу. «Русские горки» —это моя жизнь. А жизнь — это пряная, ослепительная игра, это —прыжок с парашютом, это —риск, ты падаешь, но снова встаешь на ноги, это — то, что называется «вылезти вон из кожи», это — тоска и досада, если не удается совершить намеченное.

Трудно жить в разлуке с близкими, не иметь возможности говорить на языке, которым можешь выразить самые тонкие оттенки чувств и ощущений, но с сегодняшнего дня, как только мне станет грустно, я вспомню этот парк аттракционов. Что бы я почувствовала, если бы заснула и внезапно проснулась на «русских горках»?

Ну, наверное, прежде всего — что попала в какую-то западню, что мне страшно, что меня тошнит, что я хочу убежать отсюда. Однако если поверить в то, что рельсы — это и есть моя судьба, а вагончиком движет Бог, то кошмар станет восторгом. «Русские горки» надежно и бережно доставят тебя в пункт назначения, а пока путешествие длится, гляди по сторонам, вопи от восхищения.

***



Облекать в слова мысли, казавшиеся ей очень мудрыми, Мария могла, а вот следовать собственным советам получалось не очень-то: подавленность накатывала на нее все чаще, а телефон молчал по-прежнему. Чтобы отвлечься и чем-то заполнить пустые часы и попрактиковаться в языке, она стала покупать журналы со статьями о знаменитых актерах, однако вскоре поняла, что это обходится слишком дорого, а потому записалась в ближайшую библиотеку. Там ей сказали, что журналы не выдают, но предложили несколько книг, которые помогут ей полнее овладеть французским.

— Нет, книги мне читать некогда. - Некогда? Чем же вы заняты?

— У меня много дел — учу язык, веду дневник и... «Жду, когда зазвонит телефон», хотела добавить она, но решила промолчать.

Милая, вы еще так молоды, —сказала ей библиотекарша. — Перед вами вся жизнь. Читайте. Забудьте всё то, что вам наговорили, и читайте. — Да я прочла уже много книг.

И в эту минуту Мария вспомнила, как охранник Маилсон говорил: «Нужно, чтобы токи шли». Библиотекарша казалась ей человеком добрым, кротким, участливым, готовым прийти на помощь. Надо обольстить ее — она может стать Марии подругой. И, мгновенно перестроившись, она сказала:

— Но хочу прочесть еще больше. Пожалуйста, посоветуйте мне что-нибудь.

Библиотекарша принесла ей «Маленького принца». Вечером Мария стала его перелистывать, рассматривать рисунки на первых страницах — там, где изображена шляпа, которая, по словам автора, никакая не шляпа, а удав, проглотивший слона. «Да он что — ребенком не был? — подумала Мария. — По-моему, это больше похоже на шляпу». Телевизора у нее не было, и со скуки она принялась следить за странствиями и приключениями Маленького принца, хотя начинала грустить всякий раз, как в книжке говорилось о любви — она запретила себе даже думать на эту тему, ибо от подобных мыслей —• впору в петлю лезть. Книжка ей понравилась — если не считать грустно-романтических сцен с лисенком и розой, — а главное отвлекла: без нее она каждые пять минут смотрела, не разрядилась ли батарейка в мобильном телефоне (страшно подумать, что главный в жизни шанс может быть упущен из-за такого пустяка).



Мария стала захаживать в библиотеку, вести разговоры с этой женщиной — такой же одинокой, как и она сама, расспрашивать ее о книгах и их авторах, и так продолжалось до тех пор, пока она, подсчитав свои финансы, не поняла: еще две недели —и ей не на что будет купить билет.

Но поскольку жизнь любит нагнетать мрак для того, чтобы потом ярче блеснуть своей светлой стороной, — телефон наконец зазвонил.



Да, когда после того, как в лексиконе Марии появилось слово «адвокат», прошло три месяца, в течение которых проживала она вырванную у Роже неустойку, раздался звонок, и некто, представившийся сотрудником модельного агентства, осведомился, нельзя ли попросить к телефону мадемуазель Мари. «Можно», — с отрепетированной за столь долгий срок холодностью ответила она, надеясь, что ее голос не дрогнул от волнения. И узнала, что некоему арабу, известному у себя на родине модельеру, очень понравились ее фотографии и он желал бы пригласить Марию принять участие в дефиле. Она вспомнила о недавнем разочаровании, но также и о деньгах, в которых нуждалась отчаянно.

Встреча была назначена в фешенебельном ресторане. Мария увидела перед собой элегантного господина — «Уда более привлекательного и лощеного, чем Роже.

— Знаете, чья это картина? Хоана Миро. Знаете, кто такой Хоан Миро? — спросил он.

Мария промолчала, делая вид, что всецело занята едой — угощение, надо сказать, сильно отличалось от того, чем кормили в китайских ресторанах, — а про себя отметила: «Надо будет взять в библиотеке книжку про этого Миро».

Однако араб оказался настойчив:

— Вон за тем столиком любил сидеть Федерико Феллини. Вы любите фильмы Федерико Феллини?

«Обожаю», ответила Мария. Араб хотел было приступить к детальному разбору, но она, чувствуя, что ее образование не позволит ей сдать этот экзамен, решила перейти прямо к делу:

— Не стану притворяться: я знаю только разницу между «пепси» и «кока-колой». Может быть, мы поговорим о показе?

Ее откровенность явно произвела на араба хорошее впечатление:

— Поговорим, но не сейчас, а после ужина, когда выпьем по бокалу шампанского.

В наступившей тишине они смотрели друг на друга и представляли, о чем сейчас думает каждый из них.

— Вы очень красивы, — настойчиво сказал араб. — Если согласитесь выпить со мной в моем номере, получите тысячу франков.

Марии все стало ясно. Кто виноват — модельное агентство? Она сама? Почему не разузнала поточнее, что за ужин ей предстоит? Да нет, никто не виноват — ни агентство, ни она, ни араб: просто вся эта механика устроена именно так, а не иначе. Внезапно она ощутила нестерпимое желание оказаться в Бразилии, дома, рядом с матерью. Она вспомнила, как на пляже Маилсон говорил ей, что за ночь меньше трехсот долларов не берут — тогда ей это показалось забавным. А сейчас она с предельной ясностью поняла —у нее никого нет, ей не с кем посоветоваться, она абсолютно одна в чужом городе, и все ее двадцать два года относительно счастливой жизни никак не помогут ей решить, каков должен быть правильный ответ.

— Налейте мне, пожалуйста, еще вина.

Пока араб наполнял ее бокал, в голове Марии мысли неслись стремительней, чем Маленький принц перелетал с планеты на планету. Да, она приехала сюда в поисках острых ощущений, денег, мужа, она знала, что в конце концов получит предложение подобного рода — не девочка уже и могла бы привыкнуть к тому, как ведут себя мужчины. И все равно в ней еще совсем недавно теплилась надежда на модельное агентство, на артистическую карьеру, на богатого мужа... Дети, внуки, туалеты, триумфальное возвращение в родной городок... Она воображала, что у нее хватит ума, шарма, силы воли, чтобы преодолеть все трудности.

Столкновение с действительностью было столь болезненно, что Мария, к несказанному удивлению араба, расплакалась. А в нем боязнь скандала боролась с присущим каждому мужчине желанием защитить девушку — и потому он растерялся, не зная, что делать. Хотел подозвать официанта и попросить счет, но Мария остановила его:

— Подождите. Налейте мне еще и дайте немного поплакать.

И она вспомнила мальчика, который спросил, нет ли у нее лишней ручки, и другого мальчика, с которым целовалась, не разжимая губ, и о том, как радостно было ей оказаться в Рио-де-Жанейро, и мужчин, которые только брали, ничего не давая взамен, и о том, сколько любви и страсти растеряла она на своем не таком уж долгом пути. Вроде бы всегда была сама себе хозяйка — а жизнь обернулась бесконечным ожиданием чуда, настоящей любви, приключения с неизменно благополучным концом — «хеппи-эндом», как в кино или в романах. Кто-то написал, что время не меняет человека, мудрость не меняет человека, и единственное, что может перестроить строй его мыслей и чувств, — это любовь. Какая чушь! Тот, кто написал это, не видел оборотную сторону медали.

Любовь и в самом деле, как ничто другое, способна время от времени переворачивать всю жизнь человека. Но вдогонку за любовью идет и кое-что еще, тоже заставляющее человека вступать на стезю, о которой никогда прежде и не помышлял. Это кое-что зовется «отчаяние». И если любовь меняет человека быстро, то отчаяние — еще быстрей. А что тебе теперь делать, Мария? — опрометью выбежать из этого ресторана, вернуться в Бразилию, учить детишек французскому, выйти замуж за хозяина магазина тканей? Или пройти ещё немного вперед, провести еще одну ночь в этом городе, где она никого не знает и где никто не знает ее.

Неужели всего одна ночь, сулящая немалые и легкие деньги, может завести ее так далеко, что она в скором времени окажется в той точке, откуда возврата уже не будет? Что происходит в эту минуту —предоставляется ли ей шанс или Пречистая Дева испытывает ее?

Араб тем временем разглядывал картину Хоана Миро, столик, где любил сиживать Федерико Феллини, гардеробщицу, принимавшую пальто посетителей, и этих самых посетителей — входивших и выходивших.

— Ты разве не знала?

— Еще вина, пожалуйста, — сквозь еще непросохшие слезы ответила Мария,

Она молилась про себя — хоть бы официант не приближался, поняв, что происходит. А официант, краем глаза с почтительного расстояния наблюдавший за этой парой, думал — хоть бы этот араб с девушкой скорее попросил счет: ресторан переполнен, некуда сажать посетителей.

И наконец — казалось, прошла целая вечность — Мария нарушила молчание:

— Так ты говоришь — «тысяча франков»? —и собственный голос показался ей чужим.

— Да, — ответил араб, уже жалея о своем предложении. — Но мне ни в коем случае бы не хотелось, чтобы...

— Расплатись. Выпьем у тебя в номере.

И снова не узнала себя — до этой минуты она была воспитанная, нежная, веселая девушка, никогда не разговаривавшая с посторонними в таком тоне. Похоже, что девушка эта сгинула в никуда — перед Марией открывалось иное бытие, где «дринк» стоит тысячу франков, а если перевести в более универсальную валюту —долларов примерно шестьсот.



И все было в точности так, как и предполагалось: она пошла с арабом в его номер, выпила шампанского, мгновенно и сильно опьянела, легла с ним, дождалась, когда он получит оргазм (даже не подумав притвориться, что сама тоже испытала хоть какие-то приятные ощущения), приняла душ в отделанной мрамором ванной, взяла деньги и позволила себе вернуться домой на такси.

Потом рухнула в постель и заснула как убитая.



Запись в дневнике Марии, сделанная на следующий день:



Я помню все, кроме той минуты, когда приняла решение. Забавно — ни малейшего чувства вины. Раньше я всегда считала, что женщинам, торгующим собой, жизнь просто не оставила никакого выбора, —а теперь вижу, что это не так. Я могла сказать «да», могла ответить «нет» — никто ни к чему меня не принуждал, ничего не навязывал.



Я иду по улице, всматриваюсь в лица прохожих, думаю — а они выбрали себе судьбу сами? Или — как это случилось со мной — были выбраны судьбой? Мать семейства мечтала стать моделью, банковский клерк —музыкантом, зубной врач втайне от всех пишет книгу и хотел бы посвятить себя литературе, а вот эта девушка грезит о телевидении, но сидит за кассой в супермаркете.



Мне нисколько не жалко себя, Я не чувствую себя жертвой, потому что могла бы покинуть ресторан, унося нетронутое достоинство и пустой бумажник. Я могла бы возмущенно прочесть мораль этому арабу или прикинуться принцессой, которую следует покорять, а не покупать. Я могла бы... да мололи что я могла бы, но — подобно большинству представителей рода человеческого — предпочла, чтобы выбор пути за меня сделала судьба.



Я —далеко не единственная, хотя и может показаться, что меня судьба завела на обочину, если не на дно жизни. Но все мы на пути к счастью встречаем неодолимые препоны: ни один из нас — ни клерк/музыкант, ни стоматолог/писатель, ни кассирша/актриса, ни мать семейства/фотомодель — не обрел счастья.



***



Значит, вот как это происходит? Значит, это так просто? Иностранка в чужом городе, где она никого не знает, и то, что вчера было для нее мукой, нынче дарит чувство всеобъемлющей свободы — никому и ничего не надо объяснять.

Она решила, что впервые за много лет будет думать о себе и посвятит этому целый день. До сих пор ее вечно заботили и занимали другие — мать, одноклассницы, отец, сотрудники модельного агентства, преподаватель французского на курсах, официант, библиотекарша, и она гадала, что думают прохожие на улицах — люди, которых видела в первый и последний раз. По правде говоря, никто ни о чем не думал, а уж о ней —тем более: бедная иностранка — если завтра она исчезнет, даже полиция не хватится.

Она рано вышла из дому, позавтракала там же, где и всегда, прошлась по берегу озера, увидела какое-то сборище. Женщина, прогуливавшая свою собачку, сказала, что это курды опять устроили демонстрацию. И Мария снова, как тогда в ресторане, вместо того чтобы сделать вид, будто понимает, о чем идет речь, что человек она — образованный и культурный, спросила:

— А кто такие курды?

И женщина, как ни удивительно, не смогла ответить. Это в порядке вещей: все притворяются осведомленными, а решишься спросить —ничего не знают. Она зашла в интернет-кафе и выяснила, что курды — это жители Курдистана, несуществующей страны, ныне разделенной между Турцией и Ираком. Потом вернулась к озеру, надеясь еще застать женщину на прежнем месте —но та уже ушла: должно быть, собачка не захотела полчаса смотреть на толпу людей с флагами и транспарантами, слушать их странную музыку и непонятные крики.

«Да это же я! То есть я была такой — притворялась всезнающей, прячась за свое молчание, до тех пор, пока араб не разозлил меня настолько, что я нашла в себе смелость признаться, что умею только отличать «пепси» от «кока-колы». И что же — он был шокирован? Он переменил свои намерения? Да ничего подобного! Наверное, его потрясла моя непосредственность. Я всегда попадала впросак, пытаясь выглядеть умнее, чем я есть на самом деле. И больше этого не будет!»

Она вспомнила о модельном агентстве. Знают ли они, что было нужно арабу на самом деле — и в этом случае Мария снова притворилась наивной, — или же всерьез полагали, что он способен был предоставить ей работу?

Так или иначе, но в это пепельно-серое женевское утро, когда температура упала почти до нуля градусов, когда курды вышли на демонстрацию, а трамваи, как всегда, подходили к остановке секунда в секунду, а в ювелирных магазинах снова стали раскладывать на витринах драгоценности, когда открылись банки, когда бродяги и нищие отправились спать, а добропорядочные граждане —на службу, Мария вдруг почувствовала себя не такой одинокой. Потому что рядом с ней была теперь другая женщина — невидимая никому, кроме нее. Мария и сама никогда раньше не замечала ее присутствия, а теперь вот — заметила, ощутила.

Она улыбнулась ей — этой невидимой женщине, похожей на Пречистую Деву, мать Иисуса. И та, улыбнувшись в ответ, посоветовала быть осторожней, потому что не все так просто, как кажется. Мария не вняла совету — она уже взрослая, сама отвечает за свои поступки и не верит, что где-то там, в горних высях, плетется заговор против нее. Она теперь узнала, что есть люди, готовые выложить тысячу франков за то, чтобы провести с ней ночь — да нет, не за ночь, за то, чтобы полчаса побарахтаться с ней в постели, — и теперь ей всего лишь предстоит решить: купить ли на эту тысячу билет на самолет и вернуться домой или побыть здесь еще немного, скопить денег на дом для родителей, на красивую одежду, на путешествия по тем местам, где ей всегда так хотелось побывать.

Женщина рядом настойчиво повторяла: «Не все так просто», но Мария, обрадованная тем, что теперь —не одна, попросила не мешать: она должна подумать, ей надо принять важное решение.

И снова принялась размышлять — теперь уже более основательно — о том, стоит ли возвращаться в Бразилию. Школьные подружки, никогда в жизни не покидавшие это захолустье, наверняка скажут — ага, ее уволили, ага, у нее не хватило таланта стать звездой международного масштаба. Мать опечалится оттого, что не получит обещанных денег, даже если Мария в каждом письме будет объяснять, что, мол, посылала, да не дошли, почта украла. Отец взглянет на нее, будто говоря: «Я так и знал». Она снова пойдет работать в магазин тканей, выйдет замуж за хозяина — и все это после того, как она летела на самолете через океан, ела швейцарский сыр в Швейцарии, учила французский, оставляла на снегу свои следы.

А с другой стороны — существуют бокалы шампанского по тысяче франков. Возможно, что это ненадолго: красота мимолетна, как ветерок, но Марии хватит года, чтобы вернуться к прежней жизни, —только теперь она сама будет устанавливать правила игры. Дело в том, что она не знает, с чего начать, что именно делать. Когда она только появилась в Женеве, встретившая ее девушка — кажется, ее звали Вивиан — мельком упомянула рю де Берн, Бернскую улицу: да-да, она с этого и начала, даже не сказав Марии, куда поставить чемоданы.

И Мария тотчас отправилась к одному из тех больших щитов, которые стоят на нескольких людных и оживленных улицах Женевы —она столь приветлива к туристам, что не желает, чтобы кто-нибудь из них заблудился, и во избежание подобной неприятности устанавливает на перекрестках такие панели: на одной стороне — список улиц и площадей, на другой — подробный план города.

У стоявшего возле щита мужчины она осведомилась, не знает ли он случайно, где улица Берна. Тот взглянул на нее с явным интересом, переспросил, точно ли эту улицу она ищет или хочет знать, где проходит шоссе на Берн, столицу Швейцарии. Нет, отвечала Мария, я ищу улицу, которая находится в этом городе. Мужчина оглядел ее с ног до головы и молча пошел прочь, совершенно уверенный, что его снимают скрытой камерой для одной из тех телепрограмм, где на потеху публике людей ставят в глупое положение. Мария, простояв возле тумбы четверть часа — Женева, в сущности, невелика — вскоре нашла искомое.

А ее невидимая подруга, молчавшая все то время, что Мария водила пальцем по карте, теперь попыталась сказать, что речь теперь уже, пожалуй, не о морали, а о том, что Мария идет туда, откуда возврата нет.

А Мария ей на это возразила, что если сумела раздобыть денег на билет в Бразилию, то сумеет выбраться и из любой передряги. И потом, никто из тех, с кем сводила ее судьба, не сам выбирал для себя, что будет делать, чем заниматься. Такова она, проза жизни.

«Мы с тобой пребываем в юдоли слез, —продолжала она разговор с невидимой подругой. — Мы можем мечтать, сколько душе угодно, но жизнь — печальна, сурова, неумолима. Что ты хочешь мне сказать? Что меня осудят? Да ведь никто ничего не узнает —- да и будет это лишь на краткий срок».

Улыбнувшись ласково, но печально, невидимая подруга исчезла.



Мария же пошла в парк аттракционов, купила билет на «русские горки» и кричала от страха вместе со всеми остальными, хоть и понимала, что настоящей опасности нет — это все понарошку. Пообедала в японском ресторане, не понимая толком, что ест, но зная, что это — очень дорого: теперь она могла позволить себе такие удовольствия. Ей было весело, не надо было ждать телефонного звонка или дрожать над каждым франком.

Ближе к вечеру связалась с агентством, сказала, что встреча состоялась и прошла удачно, поблагодарила. Если там и вправду занимаются модельным бизнесом, ее попросят занести фотографии. Если же там оказывают услуги иного рода, ей подыщут нового клиента.

Она прошла по мосту, вернулась в свою маленькую квартиру, решив, что ни за что не станет покупать телевизор, .даже если случатся лишние деньги. Она будет думать, она употребит все свое свободное время на размышления.



Запись в дневнике Марии, сделанная в тот вечер (с пометкой на полях «Не уверена»):

Я догадалась, за что мужчина платит женщине: он хочет быть счастливым.



Он не выложит тысячу франков только за то, чтобы испытать оргазм. Он хочет быть счастливым. Я тоже хочу, все на свете хотят счастья — и ни у кого не получается. Что же я потеряю, если решу на какое-то время стать... мне трудно даже мысленно выговорить это слово, не то что написать его... но все же... Итак, что я потеряю, если решу на какое-то время стать проституткой?



Честь. Достоинство. Самоуважение. Если хорошенько подумать, у меня никогда не было ни того, ни другого, ни третьего. Я не рвалась на этот свет, я не встретила того, кто полюбил бы меня, я всегда поступала неправильно — и сейчас готова допустить, что жизнь моя и так загублена мною.

***



На следующий день Мария позвонила в агентство справиться насчет фотографий и узнать, не предвидится ли новый показ. Сказала, ни минуты не веря, будто они ничего не знают, что араб должен был связаться с ними.

Потом отправилась в библиотеку и попросила книги о сексе. Раз уж она всерьез рассматривает возможность работы —пусть хоть и всего в течение года, как она сама себе пообещала, — в новой для себя области, то прежде всего необходимо узнать, как себя вести, как давать наслаждение, вернее — не давать, а про-давать.

К вящему ее разочарованию, ей ответили, что, поскольку это государственная библиотека, в наличии имеются только несколько руководств. Мария проглядела оглавление одного из этих учебников и сейчас же вернула его — авторы ничего не понимали в счастье, а толковали только об эрекции, эякуляции, стимуляции, средствах предохранения и прочих безвкусных предметах. Она уж собиралась было остановиться на толстом томе под названием «Психологические аспекты фригидности», потому что ее немного смущало — ни с одним мужчиной не получала она оргазма, а лишь более или менее приятные ощущения.

Но она сюда не развлекаться пришла, а по делу. И, поблагодарив библиотекаршу, Мария пошла в магазин и сделала первое вложение капитала в маячившее на горизонте предприятие — накупила разнообразных нарядов, показавшихся ей «секси» и способных, по ее мнению, пробудить в мужчине желание. А затем двинулась по недавно выясненному маршруту на Бернскую улицу. Она начиналась с церкви, за церковью помещался японский ресторан (какое совпадение — и третьего дня она ужинала в японском!), за рестораном тянулись ряды витрин с дешевыми часами, и вот наконец появились кабаре и клубы, о которых она столько слышала. В этот час все они были закрыты. Тогда Мария погуляла вокруг озера, приобрела — без малейшего замешательства — пять порнографических журналов, намереваясь ими руководствоваться в своей деятельности, и несколько часов спустя, вечером, снова появилась на Бернской улице. Выбор ее пал на заведение с милым бразильскому сердцу названием — «Копакабана».

Я еще ничего не решила, твердила она себе. Попытка — не пытка. Но никогда еще за все время, проведенное в Швейцарии, не чувствовала она себя так вольготно и уютно.



— Ищете работу, — не утруждая себя вопросительной интонацией, сказал хозяин, перемывавший за стойкой стаканы. Заведение представляло собой десяток столов, крошечный пятачок для танцев и несколько диванов вдоль стен. — Ничем не могу помочь. Мы уважаем закон: чтоб поступить сюда, надо иметь по крайней мере разрешение на работу.

При виде документа, предъявленного Марией, он стал несколько более приветлив:

— Опыт есть?

Она не знала, что ответить: скажешь «есть» — спросит, где работала раньше? Скажешь «нет» — пошлет подальше.

— Я пишу книгу.

Эти слова будто сами собой сказались или кто-то прошептал их ей на ухо. Мария заметила, что хозяин не поверил, но виду не подал.

— Прежде чем принять окончательное решение, поговорите с девочками. Тут у нас человек шесть из Бразилии. По крайней мере, будете знать, что вас ожидает.

Мария хотела ответить, что советы ей без надобности и что решение она еще не приняла, но хозяин, оставив ее одну и не предложив ей даже стакана воды, куда-то удалился.

Стали появляться «девочки», и хозяин, окликнув нескольких бразильянок, попросил ввести новенькую в курс дела. Никто не изъявил желания вступить с Марией в беседу — как она догадалась, конкурентки им были совершенно ни к чему. Заиграла музыка, зазвучали бразильские песни (даром, что ли, дело происходило в «Копакабане»?), входили все новые и новые девушки —одни с азиатскими чертами лица, другие, казалось, только что спустились с заснеженных романтических гор вокруг Женевы. Наконец, после того как она два часа провела в ожидании, выкурила полдесятка сигарет, истомилась от нестерпимой жажды, совершенно отчетливо ощущая, что совершает ошибку, многократно произнося про себя «Что я тут делаю?!» и досадуя на полное отсутствие интереса со стороны хозяина и девиц, одна из соотечественниц все же приблизилась.

— Почему ты выбрала именно это место?

Мария могла бы повторить историю про книгу, но вспомнила про курдов и про Хоана Миро и сочла за благо сказать правду:

— По названию. Я не знаю, с чего начать, и не знаю, стоит ли вообще начинать.

Девица была явно удивлена таким прямым и откровенным ответом. Она отпила чего-то похожего на виски, послушала бразильскую музыку, сообщила, что очень скучает по родным краям и что работы сегодня будет мало, потому что международный конгресс, работавший в окрестностях Женевы, закрылся, а потом, заметив, что Мария не уходит, сказала:

— Все очень просто, только надо помнить три правила. Первое: не влюбляйся в тех, кто тут работает, или в клиентов. Второе: не верь обещаниям и требуй деньги вперед. Третье: никаких наркотиков. — Она помолчала и добавила: — И сразу начинай. Если сегодня уйдешь домой, никого не подцепив, задумаешься и навряд ли вернешься сюда.

Мария готовилась всего лишь услышать краткое суждение о том, годится ли она для временной работы, но тотчас поняла, что вот-вот накатит неизменная спутница скоропалительных решений —тоска и неминуемо приходящее следом отчаяние.

— Ладно. Сегодня и начну.

Она не стала признаваться, что начала вчера. Девица подошла к хозяину бара, которого называла Миланом, и тот подозвал к себе Марию:

— Что у тебя под одеждой?

Никто и никогда не задавал ей такого вопроса. Ни любовники, ни араб, ни подруги. По меньшей мере, странно. Но очевидно, таковы уж были нравы в этом заведении — брать быка за рога.

— Трусики. Голубые, —ответила она и добавила не без вызова: — Лифчик не ношу, — но одобрения не дождалась.

— Завтра наденешь черное белье, пояс с чулками. Так полагается — чем больше есть что с себя снять, тем лучше.

Не теряя времени и излагая все эти сведения как откровение, Милан сообщил: «Копакабана» — не какой-нибудь притон, а порядочное заведение. Мужчины приходят сюда, пребывая в уверенности, что встретят здесь одинокую, свободную женщину. Если кто-нибудь подсядет за ее столик, а не будет перехвачен по дороге (ибо, помимо всего прочего, существует такое понятие: «Особый клиент»), то наверняка спросит:

«Позвольте вас угостить?»

На что Мария может ответить согласием или же отказом. Она имеет право выбирать себе партнера, но говорить «нет» больше одного раза за ночь не рекомендуется. В случае согласия она заказывает себе фруктовый коктейль (это — по странному совпадению — самое дорогое, что есть в меню). Ни капли спиртного, и нельзя, чтобы выбор напитка делал за нее клиент.

Затем она должна принять приглашение потанцевать. Большая часть завсегдатаев хорошо всем известна (на то они и завсегдатаи) и, если не считать «особых клиентов» (более подробно о них Милан распространяться не стал), никакой опасности не представляют. Полиция и министерство здравоохранения требуют ежемесячно делать анализ крови, чтобы девицы не распространяли болезни, передающиеся половым путем. Презерватив — обязательно, хотя никто, разумеется, проверять, выполняется это правило или нет, не станет. Никаких скандалов: Милан — женат, отец семейства, он дорожит своим добрым именем и репутацией заведения.

Он продолжал объяснять тонкости ритуала: потанцевав, она с клиентом возвращается за столик, а клиент, как если бы эта мысль только что пришла ему в голову, предложит ей пойти в отель. Обычная такса — 350 франков, из которых 50 получает Милан, якобы за обслуживание (эта юридическая уловка позволяет избежать неприятностей с законом и обвинения в незаконном предпринимательстве и сексуальной эксплуатации девушек с целью получения прибыли).

— Мне за... это заплатили тысячу, — попробовала возразить Мария.

Хозяин приподнялся, показывая всем своим видом, что разговор окончен, но бразильянка, сидевшая рядом, удержала его:

— Да она шутит.

И, повернувшись к Марии, произнесла по-португальски отчетливо и раздельно:

— Это — самое дорогое заведение во всей Женеве. Никогда больше не повторяй таких глупостей. Он знает цены на рынке и знает также, что никто не получает за сеанс тысячу франков, разве что от «особого клиента». Да и то —- если повезет и если научишься всем премудростям.

Глаза Милана — позднее Мария узнала, что он родом из Югославии, но живет здесь уже лет двадцать, — не оставляли и тени сомнения:

— Такса — 350 франков.

— Поняла, — пробормотала униженная Мария. Сначала спрашивает, какого цвета у нее исподнее.

Потом определяет, сколько стоит ее тело.

Но времени подумать не было — хозяин продолжал давать инструкции: к клиенту домой или не в пятизвездные отели не ходить. Если клиенту некуда отвести ее, она должна сама отвезти его в отель, находящийся в пяти кварталах отсюда, причем — обязательно на такси, чтобы не примелькаться девицам на Бернской улице. Тут Мария сообразила — не в том дело, чтобы не примелькаться, а чтобы не переманили в другое заведение, где будут лучше платить. Однако, наученная горьким опытом первой дискуссии, смолчала.

— Еще раз говорю: на работе — ни капли спиртного, как будто ты американский полицейский, — видела, наверно, в кино? Ладно, пока все, мне пора, сейчас начнет подтягиваться клиентура.

— Поблагодари, — сказала девица опять же по-португальски.

Мария сказала «спасибо». Милан улыбнулся, но его список рекомендаций еще не был исчерпан:

— Да, совсем забыл! От предложения выпить и до выхода должно пройти никак не больше сорока пяти минут — а поскольку здесь, в Швейцарии, везде понатыканы часы, пунктуальными становятся даже югославы и бразильцы. И запомни, что время — деньги, а мне надо детей кормить.

Запомнила.

Милан протянул ей стакан газированной минеральной воды с ломтиком лимона — все вместе вполне могло сойти за джин-тоник — и велел подождать.

Бар мало-помалу стал заполняться посетителями. Мужчины входили, оглядывались по сторонам, рассаживались поодиночке, и тотчас появлялся кто-нибудь из «местных», словно начиналась вечеринка и люди, давно и хорошо друг друга знающие, собрались после долгого трудового дня, чтобы вместе повеселиться. Каждый раз когда посетитель находил себе пару, Мария с облегчением вздыхала, хотя уже немного освоилась. Может быть, потому что это была Швейцария, может быть, потому что рано или поздно она непременно найдет острые ощущения, деньги, мужа — все, о чем мечтала. А может быть, и потому, что — она только сейчас это поняла — впервые за много недель вышла вечером из дому и оказалась там, где играла музыка и время от времени раздавалась португальская речь. Она смеялась, потягивала фруктовый коктейль, весело болтала с другими девушками.

Никто из них не был с ней особенно приветлив, никто не пожелал ей успеха на новом поприще — ну да это и понятно: в конце концов, она была их конкуренткой, соперницей, ибо охотились они за одной и той же добычей. Но это ее нисколько не огорчало, а наоборот —раззадоривало и вселяло в нее гордость: она сражалась с ними, боролась на равных. В любую минуту Мария могла встать, открыть дверь, уйти и никогда больше не возвращаться, но даже и в этом случае навсегда запомнила бы, что у нее хватило отваги прийти сюда, обсуждать такие вопросы, о которых раньше не осмеливалась бы даже подумать.

Я — не жертва судьбы, повторяла она себе ежеминутно, я не боюсь рисковать, я не скована никакими рамками, я проживаю такие минуты, которые потом, в унынии старости, в безмолвии сердца, буду — как ни странно — вспоминать с отрадой и светлым чувством.

Она была уверена, что никто к ней не подойдет, и завтра все это предстанет безумным сном, увидеть который еще раз она не решится никогда, ибо с каждой минутой становилось все яснее —получить тысячу франков за ночь можно только однажды, а потому лучше взять билет и вернуться в Бразилию. Чтобы скоротать время, Мария стала прикидывать, сколько зарабатывают эти девушки, если, предположим, они выйдут с клиентом три раза за вечер, отработают четыре часа...

Получалось, что за день они получают столько, сколько она — за два месяца стояния за прилавком магазина тканей.

Да, конечно, ей заплатили тысячу за ночь, но ведь недаром говорят —новичкам везет. Но все равно —доход обычной средней проститутки во много раз больше того, что она могла бы заработать уроками французского в своем городке. А для этого всего только и надо — сколько-то времени посидеть в баре, потанцевать да лечь на спину, вот и все. Даже разговаривать не обязательно. Деньги — это, конечно, стимул, продолжала размышлять она. Но ведь это еще не все. А вдруг тем людям, что собираются здесь, — и клиентам, и девицам — удается найти еще какую-то отраду? А вдруг мир — совсем не такой, как рассказывали о нем в школе? Если пользоваться презервативом, опасности нет никакой. И можно даже не бояться, что тебя узнает соотечественник.

Никто не приезжает в Женеву, кроме тех — им однажды сказали об этом на курсах, — кто ходит в банки. Но большинство бразильцев всему на свете предпочитают магазины, особенно в Майами или в Париже... Триста франков в день, пять дней в неделю...

Огромные деньги! Что же здесь делают эти девицы, если за месяц можно скопить столько, что хватит купить дом для родителей?! Может быть, они работают недавно?

Или — спросила себя Мария и сама испугалась — или потому, что им это нравится?

Ей захотелось выпить — накануне шампанское очень помогло.

— Позволите вас угостить?

Она подняла голову. Перед ней стоял мужчина: лет тридцати на вид, в темно-синей форменной тужурке, украшенной эмблемой какой-то авиакомпании.

Земля замедлила вращение, и Мария почувствовала, будто отделяется от своей телесной оболочки и смотрит на себя со стороны. Умирая со стыда, но не в силах справиться с жарким румянцем, заливающим щеки, она кивнула, улыбнулась и поняла, что с этого мгновения жизнь ее изменилась необратимо.

Фруктовый коктейль, разговор, что вы здесь делаете, холодно, не правда ли? Мне нравится эта музыка, хотя я предпочитаю «Абба», а вы —из Бразилии? Расскажите мне о своей стране. У вас там карнавал. Бразильянки все такие красивые?

Улыбнуться и поблагодарить за комплимент, быть может, немного смутиться. Еще один танец, перехватить взгляд Милана, который чешет в затылке и показывает на часы. Аромат туалетной воды — придется привыкать к чужим незнакомым запахам. По крайней мере, к запаху туалетной воды. Они танцуют медленно, прильнув друг к другу. Еще один фруктовый коктейль, а время идет. Она взглядывает на часы, летчик спрашивает — может быть, она кого-нибудь ждет? Да, через час должна будет встретиться тут с друзьями. Он приглашает ее в отель, Отель, постель, 350 франков, душ (летчик с интересом заметил, что раньше такого не пробовал). Нет, это не Мария, это какое-то другое существо, вселившееся в ее бесчувственное тело, механически выполняющее некий ритуал. Роль сыграна. Милан все предусмотрел, обо всем предупредил, не сказал только, как надо прощаться с клиентом. Она говорит «спасибо», летчик потерял прежнее оживление и явно хочет спать.

Хочется домой, но она пересиливает себя, надо идти в бар, отдать Милану пятьдесят франков, и вот — новый клиент, еще один фруктовый коктейль, вопросы о Бразилии, отель, душ (на этот раз — без комментариев), возвращение в бар, комиссионные хозяину, а он говорит: на сегодня свободна, клиентов мало. Она не берет такси, пешком проходит всю Бернскую улицу, поглядывая на клубы и бары, на витрины часовых магазинов, церковь на углу (она закрыта, как всегда закрыта...) Некому встретить ее взгляд — все как всегда.

Она идет по холодной улице, но не чувствует, что озябла. Она не плачет, не думает о том, сколько заработала, она в некоем душевном оцепенении —кажется, это называется «в трансе». Есть люди, которые родились на свет, чтобы идти по жизни в одиночку, это не плохо и не хорошо, это жизнь. Мария — из их числа.

С трудом удается ей собрать силы и подумать о случившемся. Она только начала — и уже может считать себя профессионалкой, кажется, всю жизнь только этим и занималась. Она испытывает странный прилив любви к себе, она довольна тем, что не убежала. Теперь надо сообразить, будет ли она продолжать. Если будет, то станет самой лучшей — а ведь она никогда, ни в чем не была лучшей.

Но жизнь внушила ей — и как быстро! — что выживает сильнейший. Чтобы стать сильной, надо быть лучшей из всех. Иного не дано.



Запись в дневнике Марии, сделанная через неделю:

Я — не тело, наделенное, душой, я — душа, часть которой видима и называется телом. Все эти дни —хотя следовало бы ожидать, что все будет наоборот, — душа обнаруживала свое присутствие сильней, чем прежде, больше, чем всегда. Она ничего мне не говорила, не упрекала меня и не жалела, а только наблюдала за мной.



И сегодня я поняла, почему так происходит: уже давно я не думаю о том, что называется «любовь». Мне кажется, она убежала от меня, будто почувствовав, что ей тут не рады, что она — нежеланная гостья, что ею пренебрегают. Но если я не буду думать о любви, я стану ничем.



Когда на следующий день я вернулась в «Ко-пакабану», на меня поглядели не без уважения — и я поняла, что многие девушки приходят на один вечер, а продолжать духу не хватает. Та, кто возвращается, становится для здешних союзницей, подругой — потому что доказала: она способна понять все трудности и причины — верней сказать, отсутствие причин — того, почему выбрала себе такую жизнь.



Все мечтают, что вот придет кто-то и откроет в них истинную женщину, спутницу, возлюбленную, подругу, разбудит в них нежность и страсть. И все —- с первой же минуты новой встречи — понимают: ничего этого не будет.



Я должна написать о любви. Я должна думать, думать, писать и писать о любви — иначе душа не выдержит, надломится.

***



Мария, хоть и понимала всю важность любви, крепко запомнила совет, полученный в первый вечер, и старалась избывать это чувство лишь на страницах своего дневника. Во всем остальном она отчаянно стремилась стать самой лучшей, заработать как можно больше денег, потратив как можно меньше времени, не думать и объяснить себе убедительно, почему она занимается тем, чем занимается.

А это было самым трудным. А в самом деле — почему?

Потому что нуждалась. Не совсем так — все и всегда нуждаются в деньгах, но далеко не каждый выберет себе жизнь на обочине общества. Потому что хотела обрести новые впечатления. Да неужели? Здесь в изобилии возможностей получить новые впечатления — катайся на горных лыжах, плавай на лодочке по Женевскому озеру, а ведь ни то, ни другое никогда ее не интересовало, даже любопытства не вызвало. Может быть, ей уже нечего терять и жизнь ее превратилась в ежедневное и нескончаемое разочарование?

Нет, ни один из этих ответов не был искренен и правдив, так что лучше не ломать себе голову и жить как живется, идя по дороге, на которую вступила. У Марии было много общего с девицами из «Копакабаны» и с другими женщинами, встречавшимися ей, —ни о чем так не мечтали они, как о замужестве и обеспеченном будущем. А те, кто не мечтал об этом, были либо замужем (почти у трети ее новых подруг имелись законные супруги), либо еще не совсем оправились после развода. Именно поэтому — чтобы понять самое себя — она и пыталась тщательно классифицировать причины, по которым здешние девицы выбрали эту профессию.

Ничего нового она не услышала и составила перечень ответов:

а) Нужно помогать мужу («А он не ревнует? А если

в заведении появится его приятель?» — хотелось спросить Марии, но она не решалась).

б) Нужно родителям дом купить (она сама приводит этот аргумент — звучит благородно, но уж больно расхожее объяснение).

в) Нужно денег накопить для возвращения домой (колумбийки, перуанки, тайки, бразильянки обожали ссылаться на это обстоятельство, хотя каждая из них по много раз держала в руках искомую сумму и растрачивала ее, опасаясь осуществления своей мечты).

г) Мне нравится (это плохо вязалось с окружающим и звучало фальшиво).

д) Больше нигде не смогла устроиться (это тоже -не довод: в Швейцарии постоянно есть вакансии кухарок, нянек, шоферов).

И Мария, так и не найдя ни единого убедительного аргумента, бросила попытки объяснить окружающую ее Вселенную.

Вскоре она убедилась в правоте Милана: ей никогда больше не предлагали провести вместе несколько часов за тысячу франков. С другой стороны, когда она называла сумму — 350 франков, — это воспринималось как нечто само собой разумеющееся: никто не возмущался, не торговался, а если и переспрашивали, то либо уточняя, дабы не было неприятных сюрпризов, либо — чтобы унизить ее.

- Наше ремесло отличается от всех прочих, — заметила как-то раз одна из девиц. — Здесь новенькая зарабатывает больше, чем опытная проститутка. Всегда притворяйся, что ты делаешь только первые шаги.

Мария еще не успела узнать, что такое «особые клиенты», о которых в первый вечер Милан упомянул мельком — больше никто на эту тему не говорил. Вскоре она затвердила основные профессиональные заповеди —никогда не спрашивать, женат ли клиент, есть ли у него Дети, улыбаться, говорить как можно меньше, никогда не назначать свиданий на стороне. Самый важный совет получила она от филиппинки по имени Ния:

— Под конец надо стонать, будто получаешь неземное наслаждение. Тогда клиент будет выбирать тебя снова и снова.

— Но зачем же? Ведь мужчины нам платят за свое Удовольствие.

— Ошибаешься. Клиент доказывает себе, что он — настоящий мужчина, «мачо», не когда у него возникает эрекция, а когда оказывается способен доставить наслаждение партнерше. Они рассуждают так: «Если уж проститутке со мной так хорошо, значит, я — лучше всех».



***



Минуло полгода. Мария усвоила все, что было надо, — например, устройство «Копакабаны». Это было одно из самых дорогих заведений на Бернской улице, клиентуру составляли респектабельные господа, получившие от жен разрешение задержаться, поскольку «намечался ужин с деловыми партнерами», но не позже, чем до одиннадцати вечера. Большинству девиц было от восемнадцати до двадцати двух лет, и оставались они в заведении в среднем два года, после чего их место сейчас же занимали следующие. А они переходили в «Неон», потом в «Ксениум» —чем старше они становились, тем дешевле стоили и тем больше приходилось работать. Почти все в конце концов оказывались в «Тропическом экстазе», куда брали женщин до тридцати. А уж там, обслуживая одного-двух студентов, они обеспечивали себе всего-навсего ужин и комиссионные для хозяина. В худшем случае программа Урезалась до бутылки дешевого вина.

Мария узнала множество мужчин. Ни возраст, ни то, как человек одет, роли для нее не играло, ее «да» или «нет» зависели от запахов. Она не имела ничего против табака, но не переносила, когда от клиента несло дешевым одеколоном, немытым телом или винным перегаром. «Копакабана» была тихим местом, да и вообще для продажной любви нет на свете места лучше, чем Швейцария, при условии, что у тебя есть вид на жительство, разрешение на работу и ты свято выплачиваешь социальную страховку. Милан неустанно твердил, что не желает, чтобы его дочери увидели его имя на страницах газет, пробавляющихся скандалами, и потому, когда надо было подтвердить статус любой из его подопечных, был непреклонней и суровей любого полицейского.

Ну, а после того как в первый или во второй вечер психологический барьер был преодолен, начиналась обычная работа —такая же, как и всякая другая: тяжкий труд, конкуренция, стремление быть и выглядеть «на уровне», жизнь по расписанию, жалобы на слишком плотный график, отдых по воскресеньям. Большинство проституток были верующими и ходили в церковь — кто в какую — молиться своим богам.

Мария, однако, пыталась сберечь душу с помощью дневника. Она была немало удивлена, когда обнаружила, что каждый пятый из ее клиентов приходит исключительно, чтобы поговорить. Они платили положенное и оговоренное, вели ее в отель, но когда приходило время раздеваться, говорили —это необязательно. Им хотелось рассказать, что их выматывает работа, что жена изменяет, что им одиноко и не с кем словом перемолвиться (Марии ли было не знать этого?).

Поначалу это ей было странно. Но однажды, подцепив важного француза, занимавшегося подбором кандидатов на высокие административные должности (он объяснял ей все это так, словно ничего увлекательней и на свете нет), услышала от него:

— Знаешь, кто больше всех страдает от одиночества? Это — человек, сделавший успешную служебную карьеру, получающий огромное жалованье, пользующийся доверием и начальников, и подчиненных, имеющий семью, с которой проводит отпуск, детей, которым помогает готовить уроки, а в один прекрасный день перед ним появляется кто-то вроде меня и задает ему вопрос: «Хотел бы ты поменять службу и зарабатывать вдвое больше?»

И тогда человек, у которого есть все, чтобы быть любимым и счастливым, становится несчастнейшим существом. Почему? Потому что ему не с кем поговорить. Он раздумывает над моим предложением и не может обсудить его с сослуживцами, потому что они начнут отговаривать его и убеждать остаться на прежнем месте. Он не может поделиться мыслями с женой, которая была свидетельницей его многолетнего восхождения, понимает, что такое стабильность, но не понимает, что такое риск. Он ни с кем не может поговорить, а ведь ему предстоит радикально изменить свою жизнь. Ты понимаешь, что должен чувствовать такой человек?

Нет, Мария не считала, что он сильнее всего страдает от одиночества, — потому что знала другого человека, который уж точно мог бы дать этому топ-менеджеру по части одиночества сто очков вперед, и человек этот — она сама. Тем не менее она не стала спорить, потому что рассчитывала на хорошую прибавку к «гонорару» и в расчетах своих не ошиблась. Но с того дня поняла: она должна придумать что-нибудь такое, чтобы снять с клиента ту тяжеленную кладь, которой они, казалось, были навьючены. Это значило -—- стать лучшей в предоставлении услуг, и, следовательно, получать больше денег.

А когда ее осенило, что избавлять от душевного томления — не менее или даже более доходно, чем утолять плотский голод, она снова отправилась в библиотеку. Стала заказывать книги по психологии супружеских отношений, книги о политике, и библиотекарша была просто в восторге — еще бы: девушка, к которой она испытывала такую нежность, выбросила из головы секс и обратилась к предметам более важным. Мария стала регулярно читать газеты — и даже экономические разделы, поскольку большинство ее клиентов имело отношение к бизнесу. Она брала руководства по аутотренингу — поскольку они спрашивали у нее совета. Она интересовалась исследованиями по вопросам эмоций — поскольку все они страдали по тем или иным причинам. Мария была не какая-нибудь потаскушка — она выделялась из своей среды, она вызывала уважение — и потому уже через полгода обзавелась обширным кругом постоянных и выгодных клиентов высшего разбора, что вызывало у прочих девиц зависть, ревность и восхищение.

Что же касается секса, то в этом отношении ничего не менялось: лечь, попросить надеть презерватив, немножко постонать, чтобы увеличить шансы на прибавку (благодаря филиппинке Нии она узнала, что эти стоны приносят лишних 50 франков), а потом принять душ, только — сразу, и тогда покажется, что омывает она не только тело, но — до известной степени — и душу. Все по раз и навсегда заведенному ритуалу. Никаких поцелуев — поцелуй для проститутки есть нечто священное. Все та же Ния объяснила, что поцелуй надо приберегать для возлюбленного, ну прямо как в сказке про Спящую Красавицу: этот поцелуй разбудит ее и вернет в волшебный мир, в котором Швейцария вновь превратится в страну шоколада, коров и часов.

Никакого наслаждения, удовольствия или хотя бы возбуждения. Мария в своем стремлении к совершенству посмотрела несколько порнофильмов, надеясь почерпнуть что-нибудь полезное для себя. Она увидела много интересного, но приложить к делу не смогла, чтобы не задерживать клиентов, да и Милан бывал очень доволен, когда за вечер получалось три «выхода».

И, когда истекли первые полгода, Мария положила в банк шестьдесят тысяч франков, обедать стала в ресторанах подороже, купила телевизор (она его, правда, не включала, но — пусть будет) и теперь всерьез рассматривала возможность переехать в квартиру получше. Она уже могла позволить себе покупать книги, однако продолжала посещать библиотеку, превратившуюся в некий мост, который связывал ее с реальным миром, самый прочный и самый долговечный мост. Ей нравились краткие беседы с библиотекаршей — а та была очень довольна, что эта милая девушка наконец нашла свое счастье и, судя по всему, — хорошую работу, хоть ни о чем не спрашивала, поскольку швейцарцы —люди застенчивые и сдержанные (да брехня это: за столиком в «Копакабане» или в постели они ничем не отличались от представителей других наций).



Запись в дневнике Марии, сделанная в томительный воскресный вечер:

У всех мужчин, каковы бы они ни были, — рослых и приземистых, нагловатых или робких, молчаливых и болтунов — есть одна общая черта: все они приходят в «Копакабану», преодолев страх. Самые опытные скрывают его нарочито громким голосом, самые неуравновешенные, не в силах притворяться, пьют, надеясь избавиться от неприятных ощущений. Но я пока не видела никого — ну разве что кроме неведомых «особых клиентов», которых Милан мне пока еще не показывал, —кто бы не испытывал страха.



Но почему? Ведь это мне надо бояться. Ведь это я иду вечером в незнакомое место, я —слабая женщина, у меня нет оружия. Вообще, мужчины — очень странное племя: я говорю не только о тех, кто приходит в «Копакабану», но и обо всех, кто встречался мне. Да, они грозят, кричат, могут побить, но все без исключения сходят с ума от страха перед женщиной. Может быть, не перед той, которую взяли в жены, но непременно найдется такая, кто подчинит их себе и заставит выполнять все свои прихоти. Иногда это —родная мать.

Кто читал? Поделиться
0
Ваше имя
Эл. Почта
День рождения
Ваш город
Чикаго, США
Пароль
155145
Перейти к знакомству