Создай анкету
или войди через
Одесские (еврейские) рассказы.
ПОРТРЕТ
Дождь колотил в окно так, словно его рогатка сделана из родительских подтяжек. Да-да, когда-то в Одессе все толстые папы носили подтяжки. Почему нет? Да и еще раз - да, если все так носят. Но я не о подтяжках, а о дожде, хотя о подтяжках тоже хочется. Какие из них рогатки получались! Такая рогатка добивала из подъезда до окон мадам Берсон, которая аж с третьего этажа. До бывших окон. Если попасть, конечно. Но с нашей квалификацией… Мы ж тренировались, правда, не очень долго, на портрете лично первого секретаря обкома товарища Синицы. Портрет с палкой, чтоб его нести на демонстрации, оставил кто-то сознательный у входа в винарку, типа бодега, прямо около двора. Ну, чтоб нам далеко его не тащить. Я вам скажу, что на чердаке портрет смотрелся лучше, чем в колонне празднующих на всю голову солидарность после двух стаканов смеси и одной конфеты подушечка.
Надо сказать, что мы к товарищу Синице ничего не имели. Почти наш человек. Летом он любил сидеть у себя на балконе домика на Приморском бульваре и балабонить с прохожими о международном положении с точки зрения марксизма и нехороших слов. Прикинут он всегда был в полосатые пижамные штаны, с подтяжками, конечно, и майку сеточку.На портрете, правда он был в пиджаке и галстуке. Мы даже засомневались: он ли? Короче, доставили мы портрет на чердак и устроили себе международные соревнования по стрельбе. Спортсмены, болельщики, все на чердаке, короче, во дворе наступил тихий час, да такой, что граждане испугались. С непривычки, конечно. Ну, и начали выступать на тему «Где наши цветы жизни?». Это мамаши. А папаши выступали на шкурную тему «Где наши подтяжки?». И только бывший фронтовой разведчик наш участковый, оценив повальную миграцию котов и голубей с чердака, повел родительскую кодлу за собой на чердак. А там.. К тому времени портрет Синицы напоминал дуршлаг. То есть был большой и дырявый. Расстрелянный из рогатки первый секретарь обкома… Политический процесс обещал стать крупным событием года. Но… Ой, вспомнил, я же о дожде. О сильном, мощном дожде, который колотил в окно… Да-да-да, как выстрелы из рогаток, сделанных из отцовских подтяжек. А мой папа был худой-прехудой. И подтяжек у него не было. Был ремень. Славный ремень, который надежно держал на месте папины брюки и никогда – ей Богу не вру! – не касался моей попы. Только, умоляю, не подумайте, что я был пай-мальчиком и не давал ремню никакого шанса. Увы, даже ради внуков я не совру, что это было так. Поводов хватало. Но когда-то, придя, наверное, в умиление от маленького, полного херувима с золотыми кудряшками, папа постановил: воспитывать только разговорами!Как часто он жалел о некстати вырвавшихся словах! А как страдала мама, соприкасавшаяся с соседскими жалобами гораздо чаще. И я гордо стоял в углу, расколотив вдребезги нелюбимой соседке все три окна, причем, не из рогатки, как положено, а камнями. И это была не потеря квалификации, а суровая доля обделенного судьбой человека. Дело в том, что у меня не было рогатки. Нет, проволочные уродцы, стрелявшие шпульками имелись, но что это за оружие? Птиц и котов пугать, и то не сильно. Была среднемощная рогатка с резинкой от авиамодели. Но она могла разбить стекло максимум в бельэтаже. А настоящего, боевого инструмента не имелось. Позор и унижение гнали бы меня по жизни, если бы… Если бы не нашлась девочка дивной красоты и ума. И если бы не спросила меня она: - А почему ты не стреляешь? - Нечем! – грубо ответил я. А потом посмотрел в ее полные слез глаза и добавил: - У моего папы нет подтяжек! Это было трудное признание в нищете и убогости нашего дома. Но я не мог, понимаете, не мог солгать девочке с такими глазами! - А у моего есть! Я тебе принесу! – произнесла она и посмотрела на меня торопливым взглядом. И это было больше, чем признание в любви! Ее слова прозвучали, как звонок на перемену.Где та девочка? Вроде, в Америке… О чем я? О чем? Все перепуталось в моей полуседой голове. Дождь-ливень, стрельба по мишени, Красивая девочка, рогатка и участковый. Хотя, нет, участковый не перепутался. Вот он стоит перед глазами – участковый дядя Ваня – и решает труднейшую задачу, как отмазать десяток пацанов всего лишь младшего и среднего школьного возраста от колонии. Как отмазать, если вокруг столько народа? Как? Мы стояли поодаль, как раз напротив окаменевших родителей. Стояли и ненавидели этого мента поганого, сорвавшего такие состязания. Но что-то и до нас стало доходить. Или мне кажется. Столько лет прошло…Стояла тишина такая, что осмелевшие коты на мягких лапах стали пробираться на прежнюю вотчину. Все застыло в неподвижности и только пылинки, проникая через чердачное окно, веселились и танцевали. Сколько это продолжалось? Может, всю жизнь? Да, именно, ибо и сейчас, когда жизнь пройдена далеко за половину, я помню, именно помню, всем собою помню эти мгновения. А дождь ослабел. Толстые, крупные капли шмякают по карнизу. Шмяк, шмяк. Точно так же роняют свою радость на тротуар и прохожих грачи, облепившие все деревья на нашем квартале. Шмяк, шмяк и… негодующий крик пострадавшего. Крик участкового был грозен и внезапен. - Где, где взяли вы это дырявое чучело? – он сорвал нижнюю часть портрета, смял ее так, что никто и никогда не разглядел, не узнал пострадавшего. - Вам бы уроки делать! Знания копить! А вы своими рогатками портите чердак и, возможно, крышу! Родителей оштрафую, рогатки конфискую! – яростно грозил он, словно не замечая светлеющие лица, уже, было, постаревших родителей. Но я же о дожде… Хотя… Где тот дождь? Он давно закончился. И можно накинуть на плечи старомодные подтяжки, пока висящие по бокам, надеть крепкие, тяжеловатые, правда, осенние башмаки, взять зонтик и пойти гулять. Огорченно ловить свое отражение в лужах, слегка шаркать ногами и грозить зонтиком грачам, обсевшим деревья на нашей улице и по-прежнему готовых осчастливить всех-всех прохожих.
Серго (Шерхан), 50
0
11
Ваше имя
Эл. Почта
Начать