Создай анкету
или войди через
...
Санта Барбара, Санта Барбара...
 Уютный, в зелени, городок.
С невысоких гор спускаются к океану аккуратные улочки, прячутся за оградами роз и клематисов арочные входы домов, покачиваются на ветру фонари, и сверкают на солнышке терракотовые черепичные крыши.

Санта Барбара, Санта Барбара.
Что ни дом – то смешная уверенность: в этом жили Иден и Круз, в этом – Локриджи, а вон там, ну, конечно, именно там, и не спорьте – собственной персоной СиСи то ли с Джиной, то ли с Софией.
На высоком холме – францисканская миссия с высоченным деревянным крестом перед входом, музеи, отели, высокие пальмы на малолюдной набережной; прямоугольная арка семи цветов радуги: проходите под ней на счастье! - и деревянный причал, где стоит, опираясь на отполированные временем и ветрами перила, высокая женщина в светлом ажурном платке.
Санта Барбара, Санта Барбара...
***
У девчонки нога – сорокового размера, а так хочется красоваться в изящных туфельках!
Рост – под метр девяносто: в самый раз в баскетбол играть, да тренер вздохнул: «Неуклюжа».
Ладони – широкие, «как лопаты», - вздыхает мать, покупая не перчатки, а варежки.
Хоть бы голос звенел колокольчиком – нет, хрипит, как у старого мужика.
Она всё понимает: и неловкие люди прекрасно живут, и кость не у всех узка, и голосом нежным не каждая может похвастаться... Всё она понимает, да и как не понять, если у мамы на все её жалобы один ответ: «И с этим люди живут».
Живут.
Но скажите: как жить, если имя твоё – Харитина?!
Ирина – Ира. Валентина – Валя.
А Харитина?
Мама звала её Харитинкой, отец... да какая разница, как её звал человек, выкопавший неизвестно откуда и давший дочери самое неблагозвучное имя.
Сначала она плакала, когда кто-то называл её Харей, потом стала драться: кулаки-то – дай боже; a когда стала старше, потребовала, чтобы её называли только по отчеству: Тимофеевной. Никто не стал возражать: девчонка боевая, связываться – себе дороже.
 
  Тимофеевна закончила железнодорожный техникум, получила специальность дежурной по станции и уехала по распределению в Восточную Сибирь.
Небольшой посёлок, станция с романтичным названием.
Побеленный домик, скамейка у входа, железная печка. Допотопный пульт: в техникуме говорили, что такие давно устарели, телефоны служебной связи.
Тишина, нарушаемая грохотом поездов, низкие звёзды на бархатном чёрном небе.
Речушка под горкой с ледяной даже в жаркую погоду водой.
День – ночь – двое суток дома – день – ночь...
Романтики – хоть отбавляй!
Скучно не было: то чётный, то нечётный, то пассажирский, то наливной... да и поболтать с молодой дежурной частенько заходили связисты и путевые рабочие.
 
  Жила Тимофеевна в служебной квартирке двухэтажного кирпичного дома: как раз перед её приездом уехала к дочери на Кавказ пожилая дежурная, проработавшая на станции без малого сорок лет.
Перед Новым годом навестили родители, привезли домашнего мёда, сушёных грибов, положили под ёлку коробочку с золотыми часами.
 - Ну, что ж, Харитинка,– вздохнула мама, походив по посёлку, - и не в такой глуши люди живут.
А отец похвалил: «Молодчина, дочка! Только смотри: никому лишнего не позволяй, а женатым – особенно".
«Не позволяй». Может, она б и позволила – да никто не заигрывал. Только однажды, когда снегопад остановил поезда, а иней, налипший на провода, прервал связь, зашедший погреться весёлый обходчик попытался прижать её к стенке, но тут же вылетел из дежурки в сугроб.
- Сумасшедшая, - крикнул он. – Не девка: бой-баба какая-то!
Ну, что ж... не впервой: бой-баба – значит, бой-баба.
Ритмично тикали на руке золотые часы, катилось куда-то равнодушное время.
***
Какое чудо – самое чудное?
Чего ждём, когда ничего не ждём?
Майским вечером постучала соседка: 
- Тимофеевна, пошли к нам: брат вернулся из Армии.
Сияло высокое небо, полыхали оранжевые жарки, блестели дождинки в фарфоровых чашечках ландышей, и весело тикали часики рядом с мужскими часами.
Никакая она не бой-баба, и для неё есть счастье на свете!
 
Тимофеевна осторожно – врач велел не спешить: пятый месяц – не шутка! – поднялась на второй этаж, достала ключи и застыла: из-за неплотно закрытой соседской двери слышался раздраженный голос:
- Хватит меня отговаривать! Рано семейством обзаводиться – да еще с такой бабищей! Её даже зовут не по-человечески! Харитина... это ж надо было придумать! Да не причитай: лучше собраться помоги, пока она не вернулась.
***
Как корабль назовёшь – так он и поплывёт.
Как дочь назовёшь – такую судьбу напророчишь.
Чётный, нечётный, пассажирский, наливной...
Как странно: каждая смена тянется-тянется – а посмотришь: еще один год пролетел.
 
«И без любви люди живут», - сказала бы мать.
И без детей.
Без малого сорок лет проработала Тимофеевна на станции, а когда вышла на пенсию, вернулась в свой старый город, куда за все эти годы приезжала два раза: хоронить мать, а потом отца.
Девятиэтажный панельный дом.
Качели, песочницы, лавочки у подъездов.
Двор, как двор; как сотни таких же дворов.
Но не скрипят, раздражая, качели; не гоняет ветер бумажки и мусор; не чернеют жжёными пятнами кнопки в лифтах – чистота, красота! - а всё потому, что в этом доме живёт Тимофеевна.
«Бой-баба! - уважительно называют её соседи. – Никому спуску не даст!»

Однажды остановились верные часики.
Тимофеевна покрутила их, повертела, тряханула как следует: не идут! – и отправилась в мастерскую.
– Вот, посмотрите, - попросила она. – Конечно, часы очень старые, но мне они дороги. Может, почините?
Немолодой часовщик надел свою лупу и улыбнулся:
-Не беспокойтесь: починим. Надо же, какой день невезучий: у вас часы поломались, у меня – телевизор. Придётся серии пропустить.
- А что вы смотрите?
Часовщик засмеялся:
 - Санта Барбару. Вот ведь: никогда не смотрел такой мелодрамы, а увлёкся. Я раньше в море ходил, видел берега Калифорнии.
- И в Санта Барбаре были?
- Нет, мимо прошли.
- Знаете что, - решительно сказала Тимофеевна, - приходите к восьми, у меня и посмотрите. Запишите: Центральная тридцать девять, квартира сто сорок пять.

Кто сказал, что у неё некрасивое имя?
Тиночка. Тина. Нежное имя, как и она сама.
 И каблучки ей подходят, и перчатки нетрудно найти, и ажурный платок, подаренный мужем, так славно лежит на плечах!
Радостно тикали часики, улыбалось лукавое время.
Через шесть лет тридцать первого августа Тина проснулась рядом с холодным мужем.
- Сердце остановилось, - сказал врач Скорой помощи. – Лёгкая смерть.  
***
Девятиэтажный панельный дом. Качели, песочницы, лавочки у подъездов. 
Всё, как везде.
Только каждый год в ночь на тридцать первое августа в сто сорок пятой квартире останавливаются часы. Нет этой даты в календаре, не звонит телефон, не включается холодильник. Крепко спит немолодая хозяйка, и на двадцать четыре часа исчезает куда-то время.
Человеку кажется что-то чудом, но это – не чудo.
Что для вечности день? Две секунды, не больше.
Время не безжалостно, не равнодушно.
Оно знает, как и кого лечить.
***
Санта Барбара, Санта Барбара.
Уютный, в зелени, городок.
Сверкают на солнце терракотовые кирпичные крыши, покачиваются на набережной высокие пальмы, прячутся за оградами роз и клематисов арочные входы домов.
Летит к океану элегантная State Street: разрезает город пополам и спускается к деревянному причалу, где каждый год тридцать первого августа, опираясь на отполированные временем и ветрами перила, стоит высокая женщина в светлом ажурном платке.
©Евгения Серенко
Светлана, 59
1
22
2
Лара, 63 Ижевск
# ×
15 сентября 2019 в 08:43
так нежно и так печально...жизнь...
Ваше имя
Эл. Почта
Начать